Иудей
Шрифт:
К песчаной отмели Патмоса, красивого островка, затерявшегося среди сотен таких же мелких голубых островков, усеявших все Эгейское море, подошла большая лодка: то патмосцы возвращались из недалёкого Эфеса, куда они ездили на поклонение великой Артемиде. Среди них был и какой-то чужестранец, благообразный человек в скромной одежде.
— А где живёт тут у вас Иоханан из Эфеса, иудей?
— А вон его домик от скалы на море смотрит, — отвечали рыбаки, починявшие сети. — Ничего, иди, он принимает всех…
Ещё немного и незнакомец шагнул в хижину.
— Маран ата, — проговорил он.
— Маран ата, — отвечал Иоханан, щуплый старичок с палящими глазами. — Не здешний?
— Да разве ты
При имени Павла белые брови нахмурились, но все же лицо прояснело: Аполлос в те времена не чуждался Иоханана. И вообще он как-то всюду вносил с собой мир.
— Помню, помню, — прошамкал Иоханан. — Куда же это ты так вдруг тогда исчез?
— Я отстал от дела последние годы, — уклончиво отвечал Аполлос. — В последнее время в Пелузиуме я жил, огородничеством занимался, рыбачил… А теперь вот решил повидать старых друзей: что поделывают они, что подумывают, чем живы?..
— Так, так… Ну, садись, отдохни… Вот скоро придёт с базара Дэмеас, покормим тебя… А в Иерусалиме как дела, не слыхал?
— Вся страна залита кровью… И не столько римляне допекают их, сколько сами себя…
Аполлос положил суму и посох в угол и сел на циновку у окна.
— А вы тут, слышно, антихриста ждёте, — проговорил он. — Рыбачка одна в лодке со мной ехала, рассказывала. Народился уж, говорит, и ходит по всей земле: из себя молодой, тонконогий, на голове спереди клок седых волос, брови до ушей, а ладони проказой покрыты… И если, говорит, смотреть на него пристально, то ребёнком кажется, то стариком. Так расписала, словно век с ним жила…
— Тёмный народ, — прошамкал Иоханан. — Иной раз и возропщешь: Господи, и откуда только такие дуботолки берутся?..
— Вот отчасти поэтому и отошёл я тогда от всего, — сказал тихо Аполлос. — Что ни говори, слова твои точно камень в пучине морской тонут: пустит пузырь, другой — и нет никакого следа от него…
— Так нельзя, — сказал Иоханан. — Все же тьма потихоньку рассеивается и истинный свет уже светит. Первое дело — любовь. Кто говорит, что он в свете, а брата своего не любит, тот ещё во тьме. Кто же любит брата своего, тот пребывает в свете и нет в нем соблазна…
Аполлос отметил про себя, что старичок говорит все это, как заученный урок, равнодушно.
— Ну, что ты тут поделываешь? — спросил он.
— Да вот откровение пишу для верных, — сразу оживился Иоханан. — Вот ты толкуешь про антихриста с седым хохолком. Нельзя давать им вертеть все по-своему, надо истину закрепить. Хочешь, прочитаю?
— Буду рад послушать.
В раскрытое окно слышался ласковый плеск волны, вдали вставали голубые островки, солнце сияло, как и в первый день творения, и ветерок чуть покачивал под окном белыми шатрами цветущих миндалей… Иоханан достал своё рукописание с кривыми строчками, изукрашенное кляксами, — не горазд был он писать — и, подвинувшись ближе к окну, взялся за чтение. И сразу весь вид его изменился: ещё больше загорелись глаза, в окрепшем голосе послышалась торжественность и иногда жуткие нотки…
— «Откровение Иисуса Мессии, которое дал ему Бог, чтобы показать рабам своим, чему надлежит быть вскоре…» — начал Иоханан. — «…И он показал, послав оное через Ангела рабу своему Иоханану, который свидетельствовал слово Божие и свидетельство Иисуса Мессии и что он видел. Блажен читающий слова пророчества сего и соблюдающий написанное в нем, ибо время близко…»
Аполлос сразу почувствовал приступ скуки: и коряв был этот стиль человека малоученого, и сколько прошло через его руки таких пророчеств, которым не суждено было сбыться!.. «И зачем они это делают?» — уныло подумал
В домик вошёл Дэмеас, бывший разбойник, стройный, красивый юноша с приятной улыбкой. Он только улыбнулся Аполлосу: учитель не любил, когда ему мешали читать его произведения…
— «Здесь мудрость…» — жутким голосом читал Иоханан и видно было, что и сам он захвачен этой жутью. — «…Кто имеет ум, тот сочти число Зверя, ибо это число человеческое. Число его — 666…»
Аполлос начал уставать.
— Что это за число? — спросил он.
— В нем вся мудрость, — сурово сказал Иоханан. — Напиши по-иудейски: «Нерон кесарь» и сосчитай по буквам, и будет тебе 666. Да, кстати, ты силён в латинской грамоте-то: сколько это будет, если имя Зверя написать по-ихнему?
Аполлос написал на табличке Nero Ceasar и подсчитал. Вышло 616.
— Так вот помни, — обратился Иоханан к Дэмеасу. — Когда будут переписывать по-латыни, так чтобы ставили не 666, а 616, а также и для эллинов высчитали бы, что выйдет по-ихнему… Смотри, не забудь, а то опять смута всякая пойдёт… Ну, слушай дальше…
И опять начался кроваво-дымный бред, весь в острых изломах, весь в огне, но так как слишком уж много бедствий обрушил старичок, проповедник любви, на бедную землю, то сердце перестало пугаться. Просто становилось душно от этой исступлённой мести неизвестно кому и за что. И вот явился на белом коне — символ победы и триумфа — Верный и Истинный, который праведно судит и воинствует и из уст которого исходит обоюдоострый меч, чтобы поражать народы: «Он пасёт их жезлом железным, он топчет точило вина ярости и гнева Бога Вседержителя. Имя Его — Слово Божие, хотя на бедре его написано и другое имя Его: Царь Царей и Господь господствующих…»
Аполлос ждал только одного: конца этих ненужных и смешных ужасов. В окна смотрели цветущие миндали, и так тихо, сине и заманчиво сияло солнечное море. И, словно сам устав, Иоханан приступил уже к описанию новой земли, того Нового Иерусалима, который засияет для верных после всех этих катастроф: стены его были из камней драгоценных, которых старичок явно никогда не видал, а сам город из золота, красоту которого старичок весьма преувеличивал, и в то же время был город подобен «чистому стеклу». Описал он и ворота городские, ворота-жемчужины, и как светить в городе будет не солнце уже, а сам Агнец, и как не будет там ночи, и как войдут в город только те, которые написаны у Агнца в Книге живота, и как будет цвести там на берегу реки Древо Жизни, и как иудеи будут вкушать от его плодов, а язычникам будут предоставлены только для целей лекарственных листья: они только плебеи, милостиво допускаемые в среду аристократов-иудеев…