Иуда
Шрифт:
— Чтоб вас… Набрались у Мазепы иезуитской казуистики, к словам цепляетесь хуже любого воспитанника коллегиума. Хорошо: вы — игрок. Но игра закончится тогда, когда я этого захочу, и не ранее. Это вам, надеюсь, понятно?
— Не вам решать, когда и как завершится эта партия, — спокойно, даже как-то отрешённо ответил я. — И не мне.
— Да пропадите вы пропадом со своими умствованиями. Связался, на свою голову… Можете зарубить себе на носу: так легко вы не уйдёте, я уж постараюсь…
…Это, простите, что сейчас было?
Не ждал я, что мой вокзальный собеседник так внезапно
Я с огромнейшим трудом чуточку приоткрыл веки. По глазам резанул ярчайший свет, заставивший зажмуриться снова.
— Ваше величество, он приходит в себя, — услышал я незнакомый голос, говоривший по-немецки.
Свет померк, словно его чем-то загородили. Я едва слышно застонал: было и впрямь больно, притом болело и под лопаткой, и в грудине. Видимо, мы с Иваном Степанычем отхватили инфаркт миокарда прямо посреди сражения.
— Ступайте, — надо мной раздался голос, мгновенно узнанный Мазепой: Пётр Алексеевич. — Если понадобятся ваши услуги, я немедля велю вас вызвать.
Видимо, и лекарь, и Пётр знали, что делать, когда у человека «разрыв сердца»: во всяком случае, я не лежал, а почти сидел, подпёртый под спину кучей подушек. А свет, резавший глаза, исходил от банального канделябра на три свечи. И, да, я был не в палатке, а в своей комнате — в полтавской крепости.
— Государь, — мне казалось, что я говорю громко и чётко, но Пётр, видимой как тень на фоне яркого света, склонился ко мне поближе. Наверное, у меня с голосом что-то не так.
— Слава Богу, живой, — с явственной усмешкой проговорил царь. — Обрадую тебя, гетман: швед разбит наголову, и не последняя доля в той виктории за тобою. Спасибо, что гарнизон полтавский в атаку повёл. Спасибо, что братца моего разлюбезного Каролуса в плен взял. За всё спасибо… Токмо кого за то я благодарить повинен?
Это он сказал мне чуть не в самое ухо. И надо сказать, это меня и напугало.
— Гарнизон полтавский, кого же ещё, — ответил я, сделав вид, будто не понял смысла его вопроса. — Их благодари, государь…за верность и службу…Отечеству.
— И отблагодарю, — ответил Пётр. Наконец мои глаза привыкли к свету, и я разглядел его лицо — дико уставшее, осунувшееся, с плохо стёртыми следами пороховой копоти. — И денежно, и чинами награжу, как водится. Павших попы отпоют как полагается, а я за здравие иных персон молитвы возносить стану. Токмо в молитвах сих имя болящего поминать потребно, а как тебя помянёшь, коли я не знаю, кто передо мною?
— О чём ты, государь мой?
— Где Мазепа?
— Здесь он, государь, — я понял, что он не отвяжется и не станет мне верить, пока не откроюсь. — Всё слышит и видит, но сказать или поделать ничего не может… Я не велю…
— А ты кто таков?
— Коли молиться за меня станешь, поминай раба Божьего Георгия, государь…
— Кто же ты, раб Божий Георгий?
— Тот, которому не всё равно…
Похоже, мой ответ его удовлетворил, в какой-то степени даже успокоил.
— Не стану расспросами мучить, Георгий, — сказал он. — За тебя твои дела всё сказали. Едва не помер ты, лекари, почитай, с того света вернули. Отдохни, наберись сил. Ещё две недели я здесь пробуду, далее видно станет, как поступим. Коли надобен буду — зови, приду по первому твоему слову.
Сколько времени прошло с того момента, когда я отключился? Явно немного: Пётр имел такой вид, будто всего пару часов как из боя вышел. Значит, две недели… Для выздоровления после инфаркта маловато, особенно семидесятилетнему дедушке, но хоть поговорить с ним как следует успею.
«Не вздумай ему про меня всё рассказать!» — прошипел
«Именно это и сделаю в самую первую очередь, — едко ответил я. — Наворотил ты тут всякого, а разгребать Петру Алексеичу, так что сдам тебя с потрохами. Другое дело, отвечать за всё хорошее Ивану Мазепе вряд ли придётся: сейчас я рулю, а ты у меня вроде как под арестом».
«Вроде как… Ну, Георгий, попомни мои слова: коли будет случай тебе отомстить, не упущу возможности».
«Нисколько в этом не сомневаюсь… Всё, заткнись. Будем спать и выздоравливать».
Игра, видите ли. Ну, что ж, раз мой знакомец сам признал меня не фигурой, а игроком, значит, я продолжу партию. Пусть арбитр потом рассудит.
2
Лишь через два дня, когда лекари пришли к выводу, что я начал идти на поправку, ко мне стали допускать посетителей.
Первым пришёл и тут же заявил, что не оставил «батьку», мой верный оруженосец — Дацько Незаймай. Визиты нанесли и Скоропадский, и Келин, и Палий. Последнему я доверил гетманскую булаву на хранение. Приходили и «птенцы гнезда Петрова» — в первую очередь Меншиков, Шереметев, прочие офицеры. Зачем-то явился Шафиров, долго расшаркивался, пока до меня, дурака, не дошло: извинялся за «промашку» с Кочубеем. Ведь это его и Головкина, гм, заслуга в том, что Василия привезли ко мне в цепях. Посоветовал впредь не угождать, а истину отыскивать, и на том его визит завершился. И наконец пришёл сам Кочубей, которого знатно подкосила весть о гибели дочери от руки шведов. Ему я сразу сказал, что шведы тут виновны косвенно, а прямые убийцы должны сидеть где-то в крепости под арестом.
— Они в руке государевой, Василь, — сказал я старому товарищу Мазепы. — С Карлом я уже поквитался, ввергнув его в позор плена. А коль Пётр Алексеевич порешит Орлика с Чечелем вздёрнуть, то и свершится над ними справедливость. Заслужили…
Ещё через пару дней я почувствовал себя настолько уверенно, что в самых дипломатичных выражениях составил записочку для Петра — мол, есть о чём поговорить тет-а-тет. Не особенно верилось, что надёжа-государь помнит своё обещание прийти по первому слову, однако он явился буквально через четверть часа. Как раз столько времени требовалось, чтобы мои сердюки доставили ему мою цидулу, и чтобы он добрался до моей комнаты, напоминавшей больничную палату… Теперь я разглядел его куда лучше, чем в прошлый раз. Длинный, как тележная оглобля, в плечах не слишком широк. Странно, что современники говорили о нём как о человеке огромной физической силы: при таких плечах это довольно удивительно. Сейчас на нём был не преображенский офицерский мундир, а кафтан тёмно-голубого цвета с красными отворотами. Видимо, семёновский или драгунский. На ногах тяжёлые ботфорты-«краги», а в портупее болтается офицерская шпага. Дождавшись, когда все, даже вездесущий Дацько, покинут комнату, Пётр Алексеевич пододвинул к моей кровати простой табурет и уселся поближе.
— Ты готов говорить, — совершенно серьёзно сказал он. — А я готов тебя слушать.
— Боюсь, к тому, что ты услышишь от меня, никто не может быть готов, — негромко ответил я.
— А я жизнью битый, — Пётр внезапно улыбнулся и заговорщически подмигнул мне. — Ну, говори, Георгий. А я уж сам решать стану, правду ты сказал, или нет.
— А вдруг солгу? Проверить-то всё равно не сможешь.
— Это я на твоей совести оставлю. Говори.
И я, поддавшись внезапному порыву, выложил ему всё как есть, начиная от разговора на вокзале и заканчивая боем полтавского гарнизона со шведским резервом. Долго рассказывал, не меньше получаса прошло. А Пётр — слушал самым внимательным образом. Ни разу не перебил, ни разу даже мимикой не показал, что не доверяет.