Итоги № 10 (2013)
Шрифт:
— Предел, конечно, есть. Думаю, что, если человеку плюнули в лицо, он имеет полное право схватить плюнувшего за горло. А там уж — посадят не посадят — другой вопрос...
— Что же касается похорон Константина Богатырева, то мне дали выставленную ныне в Интернете докладную записку Андропова по этому поводу. Смехотворное сочинение, где он честно, как на духу, докладывает Брежневу, Суслову и прочим товарищам из ЦК и Политбюро, что, по сообщениям «оперативников», в этой «провокации» участвовали Ахмадулина, Евтушенко, чуть ли не Слуцкий...
— ...и не надо лукавить: время, когда арестовали твою тетку Рахиль, — это все-таки не наше время. И брежневский застой глупо сравнивать с костоломным сталинским прошлым...
— Да, а здесь всего лишь перечень того, что говорили на кладбище... Что поэт Урин свои стихи читал (он их потом в разверстую могилу кинул), а писатель Войнович
— Я Урина помню. Он ездил по Москве на машине, к которой был привязан орел. Поговаривали, что он и сам постукивает...
— Ну, это про кого только не говорили. Сплетни — это отдельно. Про него кто-то мимоходом сказал: «Он дурак, и с этим надо считаться». Но я в данный момент его вспоминаю в положительном контексте. А уровень этой андроповской записки подметный. Ведь там, на кладбище, шла огромная документация этой дури. Стукачи подбирались поближе — послушать, снять всех в лицо. Работала огромная машина безмозглых людей. Индустрия дури! Все записывалось, фиксировалось, люди получали зарплату за эту совершенно бессмысленную деятельность, видимость деятельности. Потому что к государственной безопасности это не имело ровным счетом никакого отношения. Все собравшиеся у могилы Кости вели себя как свободные люди. КПД от таких действий гэбэшников был один процент. Равно как и от письма Андропова соратникам, где все явно преувеличено. У меня тоже на чердаке мастерской сразу же после «МетрОполя» постоянно раздавались чьи-то шаги и что-то тяжелое передвигали. Аппаратуру, что ли?
— Идиоты! Интересно, что нового они хотели услышать от московской богемы, кроме того, что она, мягко говоря, непочтительна к коммунистической власти?
— А вот еще была одна история. У нас внизу, во дворе, жила в дворницкой Екатерина Александровна Мещерская. Княжеского происхождения, неоднократно сидевшая, отчего Белла очень любила слушать ее рассказы и часто у нее бывала. Мне же вечно не хватало времени, я всегда был занят, и вот как-то поздним вечером я сижу в мастерской у себя на антресолях, рисую и слышу, что Белла возвратилась от Мещерской в нешуточном гневе. Снизу кричит мне: «Безобразие! Ужас! Екатерине Александровне отключили телефон, потому что она сегодня долго говорила с Парижем, после чего телефон замолк. Сказали, что какую-то траншею на улице роют. А ей много лет, она боится умереть, боится, что не сможет вызвать «скорую». Ну я средне так в это верю, что КГБ виноват, а не траншея, и продолжаю рисовать — срочная работа. Потом слышу, что Белла по «09» спрашивает телефон приемной КГБ. А дальше — начинается! Я слышу сверху, что она набирает номер и говорит: «Приемная КГБ? Здравствуйте, это Ахмадулина. Вы зачем сегодня отключили телефон у Екатерины Александровны Мещерской? Она старый больной человек и боится остаться без телефонной связи. Я вас прошу — включите ей сейчас же телефон и позвоните мне о выполнении того, что я вам поручила...»
— Стоп! Ты уверен, что она именно этот глагол употребила — «поручила».
— Совершенно уверен. Она потом рассказывала, что они ей отвечали, будто это не они отключили, будто они здесь ни при чем. Я в истерике скатываюсь вниз и кричу: «Ты что, с ума сошла? Как ты могла? Ты не понимаешь, что играешь с огнем?» Самое удивительное, что через полчаса раздается звонок: «Белла Ахатовна? Говорят из приемной КГБ. Телефон включен. Все в порядке. Екатерина Александровна может разговаривать по телефону».
— Фантастика! Кто же, интересно, на самом деле этот телефон отключил? КГБ или ремонтники? Увы. Мы этого теперь уже никогда не узнаем...
— И, конечно же, предзастойное время, которое назвали оттепелью, было пронизано надеждой. Эти шаги оттепели можно было проследить в миру. Что-то разрешали, особенно ни на кого не нападали за редким исключением. Более того, из тюрем людей выпускали. Двадцатый съезд осудил преступления Сталина, что было огромным сигналом для общества. Уже потом началась та бредовая закрутка, которую не все могли сразу определить. Как и сейчас не очень понятно, куда у власти дело идет. В тот момент многие верили, что поступательный процесс обретения свободы неостановим. Потому что уж такое страшное было сказано о нашем советском прошлом, что люди в обморок падали при чтении доклада Хрущева. Или когда узнавали подробности изощренных пыток практиковавшихся при следствии.
— Нынче многие тоже худо-бедно, но верят в прогресс...
— Интересно, что когда началось новое завинчивание гаек, то некоторое время имя Сталина не упоминалось вообще — ни в положительном, ни в отрицательном смысле. Очевидно, сверху были спущены такие директивы, и никто из власть имущих не утверждал, что он снова хороший или по-прежнему плохой. Сталин просто-напросто вдруг исчез, как будто его
— То есть богема, как понимаю, — это возвращение к нормальной цивилизованной жизни Художника. Как в «Фиалке Монмартра» или в той же самой опере «Богема», да?
— Свобода духа. Я считал такой образ жизни правильным. Поскольку был еще молодой кураж и все остальные безумства молодости, включающие в себя ухаживания за дамами, когда правильным стилем поведения считались бесконечные победы над какими-то красавицами, походы с ними в рестораны. Это была открытая жизнь, и мы никогда ее не скрывали. Это была своеобразная форма самоизъявления, способ жить и способ реализовывать свои художественные идеи, служить в меру своих сил искусству. Я в те годы очень многое успел сделать, старые мои картины, которые тоже будут на выставке в Третьяковке, и рождены были этой богемой, тем умонастроением.
Я не прятался по углам. Я шел в ресторан Дома кино с новой дамой открыто, потому что никогда не жил двойной жизнью, таясь, тая кого-то от кого-то. Мы были свободны в те годы и жили, я считаю, честно. Честно зарабатывали свои деньги, вкалывали ночами, и я запомнил фразу Левы Збарского, что больше всего на свете он не любит утреннего пения птиц. «Потому что, — объяснял он, — я сижу всю ночь, работаю, и вдруг начинают петь птицы, а работа еще не закончена, и меня это дико раздражает, и вообще: зачем мне эти птицы?» Богема — это тот общий путь, которым шли многие художники в мире. Обычный путь взрослеющего молодого человека, который подвергается искушениям жизни и должен с ними справиться, даже если эта жизнь непутевая. Жить без ханжества, открыто. Преодолевая собственные мучения, может быть, даже и трагедию любви. А в основе этого всегда работа, исступленная работа, настоящая работа. А то, что молодой человек безумец, гуляка, апаш, сумасшедший, — издержки молодости. Я, кстати, всегда больше любил выпить, чем мои товарищи. Но и здесь главное — элегантность, умение держаться в любом состоянии, отсутствие маразма.
— Ты дружил с замечательными личностями, вышедшими, как говорится, из народа — например, с великими писателями Виктором Петровичем Астафьевым, Венедиктом Васильевичем Ерофеевым. Чем они привлекали тебя?
— Меня еще до того, как я познакомился с Астафьевым, бесило, когда ему стали инкриминировать животный антисемитизм, ибо это не соответствовало истине, его характеру, его прозе. Я уже тогда видел, что это ошибочно выстроенная жизнью ситуация. А что касается его рассказа «Ловля пескарей в Грузии», с чего, собственно, и начался скандал, я понимал, что это просто-напросто издержки его непонимания грузинского этикета. Помнишь, там описано, как его поселили в Пицунде в каком-то жутком гостиничном номере? Я знаю, как это бывает, я сам попадал в Тбилиси в неприятные ситуации, но сумел их превозмочь. Грузия — не Россия. Если ты там оказался в правильной компании, тебя будут лелеять по всем законам грузинского гостеприимства. Но если ты один и требуешь в троллейбусе сдачу у кондуктора, то окружающий грузинский народ тебя осудит. Потому что у них своя, южная этика, резко отличающаяся от сибирской. Там пассажир дает рубль, говорит спасибо и сдачу не просит. Там идет какое-то подспудное перераспределение денег, и это надо чувствовать. А у нас принято рассчитываться до копейки, что по грузинским меркам неэтично. И это только один пример разницы наших менталитетов. Астафьев просто в Грузию неудачно попал, все могло быть по-другому, не так, как это описано в его рассказе. Его в Грузии тогда приняли с черного хода. И не нашлось Вергилия, который бы его сопровождал и все ему про Грузию объяснял. И в своей скандальной переписке с уважаемым мною Натаном Эйдельманом он просто не смог точно и правомерно сформулировать свои мысли, ответы. Так бывает. Особенно если учесть, какой жизненный путь он прошел. И того дурного, в чем его обвиняли, он, разумеется, в виду не имел...