Итоги № 10 (2013)
Шрифт:
Программный директор фестиваля «Кинотавр» Ситора Алиева считает, что для этого надо искать собственную идентичность. Сумели же в нищей Румынии на волне фестивального успеха создать имиджевую киноиндустрию — они сделали свою национальную боль интересной всему миру. Кино Израиля тоже сосредоточено на внутренних проблемах, но стало понятным и за рубежом — четыре номинации на «Оскар» за последние годы. Наши же авторы не хотят говорить со зрителем о его проблемах. А наши прокатчики не умеют продвигать такие фильмы. Нам необходимы не квоты, а кинотеатры, прицельно работающие с нашим кино. «Я не понимаю, как умный и смешной фильм «Кококо» мог не собрать зрителей, — говорит госпожа Алиева. — Это непрофессионализм прокатчиков. Борьба на выживание с американским
Наше кино взращено в теплице, словно зимние огурцы, лишенные вкуса. Режиссерам хватает фестивалей. Продюсерам — места в очереди за господдержкой. Зрители в этой схеме оказались лишними. Так и хочется спросить: «С кем вы, мастера культуры?!»
Король богемы / Искусство и культура / Спецпроект
Король богемы
/ Искусство и культура / Спецпроект
Борис Мессерер — о том, почему «король богемы» — это хорошо, а «развитой социализм» — плохо, об альманахе «МетрОполь» и поэме «Москва — Петушки»», о том, кто такая Галя Брежнева и как княжне Мещерской КГБ выключил телефон, а также, конечно, о великой Белле Ахмадулиной
C Борисом Мессерером мы дружим больше тридцати лет, из которых последние лет двадцать еще и живем в одном доме. За эти годы все происходившее в нашей жизни было общим — широкие застолья и рискованное участие (он — в качестве художника, я — автора и одного из организаторов) в знаменитом неподцензурном альманахе «МетрОполь», радости и горькие потери... Наш продолжающийся разговор не столько интервью, сколько совместные воспоминания.
— Помнишь «Одесские рассказы» Бабеля? Цитирую по памяти: «И вот тогда он получил прозвище Король...» Как ты стал известен в Москве под именем «король богемы»?
— Ну это как-то само собой случилось. Во мне ведь действительно с юности сидит какая-то безумная энергия. Я недавно нашел в старой записной книжке фантастический
— Белла ведь переводила Тонино?
— Да, и он сначала никак не мог понять, отчего его относительно короткие стихи вдруг становятся на русском гораздо длиннее. Приходилось втолковывать ему, что Белла придает четкую рифмованную форму его повисающим строкам без рифм и даже ухитряется давать русскому читателю объяснение тех реалий, которые с полунамека понятны итальянцу. Гуэрра сначала открещивался от переводов как черт от ладана. «Белла! Это не мое!» — кричал он. Потом понял, успокоился, привык, видя, как реагируют слушатели на этот его русский текст. Сейчас в Москве целый клан его друзей и поклонников. Начиналось же все это с нас, с моей мастерской. Вот у меня случайно сохранился список. Прием в мастерской. 1978 год. Боже мой, кого там только нет! Писатели Вася Аксенов, естественно... Фазиль Искандер... Булат Окуджава... Великие физики — Мигдал, Бруно Понтекорво... Художник Зураб Церетели... Сатирик Жванецкий... Ты и Витя Ерофеев... Сергей Петрович Капица... Естественно, Белла... Вряд ли, пожалуй, кто-нибудь еще, кроме меня, мог тогда в Москве собрать и объединить такое разношерстное общество.
— Но ведь тебя московская богема «короновала» задолго до 1978 года, задолго вообще до появления в твоей жизни Беллы...
— Разумеется. Огромные компании были у меня все годы «развитого социализма». Немалое количество времени было проведено мной в ресторане Дома кино. Когда мне исполнилось пятьдесят лет, я целиком снял ресторан Дома актера... Художники, актеры, режиссеры, поэты, писатели...
— Помню-помню...Там играл в твою честь, гуляя между столиками, знаменитый скрипач Якулов, племянник еще более знаменитого художника Якулова. Двухметрового роста, с гривой волос...
— Причем это, извини, дорого стоило. Мне отец тогда на пятидесятилетие подарил значительную денежную сумму, которая у него образовалась от продажи машины. Увы, именно ее и все свои остальные имеющиеся на ту дату деньги я и прогулял тогда в один день. А зарабатывал я к тому времени неплохо.
— Хорошо, что хоть в долги не попал.
— Попал. Я сам с изумлением вспоминаю многие свои поступки вроде этого. Такие фантастические акции тогда в Москве мало кто мог затеять. Тогда жизнь была регламентирована, проходила под постоянным наблюдением разнообразных органов и в общем-то была бы невыносимой, если ее маразму не противодействовать. Не сотрясать ее казенные устои хотя бы подобным «богемным» образом. Не хочу теоретизировать, но, видимо, в моем характере всегда было некое фатальное предощущение судьбы, убежденность в том, что я все делаю правильно, неясное, но твердое понимание своей роли и в искусстве, и в жизни страны, извини за высокий слог.
— Тут любовь нужна. К жизни, работе, женщинам, стране, людям. Любовь, любопытство, энергия...
— ...и понимание необходимости собрать воедино, принять всех друзей, чистейших замечательных личностей того времени. Устроить праздник московской богемы не только себе, но и этим людям. Кстати, то, что мы сейчас вспоминаем, было повтором. Примерно такой же праздник я устроил и в сорок лет. Еще до Беллы.
— Я перебираю в памяти звучные имена тех лет и констатирую, что вряд ли кто из этих достойных господ в силу собственных жизненных обстоятельств и психофизики мог тогда претендовать на твой негласный титул...