Итерация II
Шрифт:
Сегодня, четырнадцатого декабря тысяча девятьсот тридцать девятого года Алексей решил навестить спасительницу. В окошке стоявшей неподалеку от Югорского тракта, небольшой, словно игрушечной, избы, теплился мягкий свет. Алексей открыл калитку, подошёл по натоптанной в снегу тропинке к дому и тихонько постучал.
Дверь распахнулась и на пороге показалась кутающаяся в шаль, красивая зеленоглазая женщина, с русой косой до пояса. Длинная, ниже колен, простая, полупрозрачная ночная сорочка, мало что скрывала, на ногах — сделанные из обрезанных валенок тапочки.
— Алексей, и чего
— Так простыл я малость, Полюшка. Хотел самогончику на рыбку выменять.
— Ох, Алексей, сопьёшься ведь, один одинешенек мыкаясь.
— Да мне чуток. Только для профилактики, от простуды. Не стану же в такую рань зенки заливать. — потупился гость.
— Ну, если только для прохфилактики. — рассмеялась Полина. — Проходи, не на пороге же разговаривать, да и дом выстудишь.
Алексей обмёл валенки голиком [11], прошёл вслед хозяйке через темные сени в дом, присел возле кухонной перегородки на краешек скамьи и принялся аккуратно рассматривать скромное убранство.
Русская печь, платяной шкаф, два заполненных книгами самодельных стеллажа, старинный, обитый коваными полосками железа, сундук, комод, развёрнутая ширма — вот и всё убранство. Из-за ширмы виднелась кровать, покрытая толстой периной, поверх которой наброшено простенькое лоскутное одеяло. А больше ничего и не рассмотреть.
Из сеней вместе с гостем вошел кружащий голову аромат разнотравья сушившегося на стенах. Хозяйка скрылась за занавеской и вскоре вернулась, уже одетая в старенькое ситцевое платье, держа в руках четверть[12] с прозрачной, как слеза, жидкостью и металлическую кружку.
— Так чего Алексей, меняться будем али здесь полечишься.
— Почему бы и не обменяться? Рыбы вдоволь принёс, и тебе, и мне хватит, ещё и для продажи останется.
— Где же ты ночью рыбачил? Не видно же ни зги. — с подозрением спросила хозяйка, но гость, проигнорировав вопрос, внезапно осипшим голосом спросил:
— А ты, хозяюшка, никак ещё и не ложилась?
— Не-а, закрутилась чутка. В начале паренька привезли, из рыбхоза, попросили руку посмотреть. Вывих. Вроде и мелочь, но пока вправила, после ещё двоих хворых осмотрела, вот полночи и пролетели, как и не бывало. Больные ушли — взялась за книжку. Вот и зачиталась.
— Роман, что ли, любовный?
— Учебник по анатомии! — фыркнула Полина, не представляя себя, сидящей праздно, читающей любовную лирику. — Тебе от участкового-то не попадёт? Дома не сидишь, по ночам невесть куда ходишь…
— А при чём здесь участковый? — слегка оторопел Поляков.
— Разве ты не поднадзорный? В наших краях этого брата хватает.
— Нет. Чист перед законом и властью.
— Вот не пойму я тебя никак, Алексей. С первого дня за тобой наблюдаю, вроде и мужик справный, руки откель надо растут, а живешь — бирюк бирюком. Даже ко мне с подходцем пришёл. Боишься кого или таишь за душой? С нашими мужиками без нужды не разговариваешь, сейчас ить, мужиком тебя назвала, так сразу дёрнулся. Не по нраву, видать. Никак из «благородий»? А выправка? Осанка? Их же не скроешь. Иной раз взглянешь, так ты словно по плацу маршируешь. Вдругорядь посмотришь, будто охотник, зверя неведомого,
— Это на французском. — с облегчением выдохнул Поляков. — Я в Первую мировую во Франции воевал, там чутка и научился.
— Нет, не европейская то речь. Восточный был язык, то ли японский, то ли… Точно! Китайский!
— Тебе бы Полина в ГеПеУ работать, — просипел Алексей. — Всё видишь, всё знаешь, всё подмечаешь. Врать не буду, рыбу поймал не сам, в рыбхозе договорился. А «охотник» — действительно, бывалый, на зверя необычного, двуногого, человеком называемого хаживал. Видать не зря про тебя слава идёт, что колдунья.
— На чужой роток не накинешь платок. Хоть бы и колдунья, тебе какое дело? — резко ответила хозяйка.
— Извини, хозяюшка, коль обидел. Не со зла.
— Бог простит, по хозяйству поможешь тогда и ступай. Сам знаешь, у нас, колдуний, это запросто. — с улыбкой произнесла Полина. — Не боись, не приворожу, по нраву ты мне.
— Так я и не боюсь. — осмелев произнёс Алексей. — Ты мне очень нравишься.
— Ладно, пошутковали и будет. — слегка сдвинув брови твердым голосом произнесла хозяйка дома. — Показывай «улов», никак златую рыбку принёс.
— Может и принёс, где уж тут в темноте разглядеть, золотая рыбка иль брильянтовая. Может ещё и щука говорящая в уголок мешка затесалась.
— И чтобы попросил у рыбки той златой или щуки говорящей? — с детской непосредственностью и затаённой верой в сказку, шутливо поинтересовалась Поля.
— А пускай рыба сказочная в чистом поле дворец поставит! Огромный, яркий, весь в огнях. Чтобы музыка в нём играла, а внутри было светло — как днём. Пусть чудесами тот дом набит будет по самую маковку, как в сказках писано: яблоко с блюдечком, весь мир показывающее, гусли самогуды, да автомобили диковинные, и других чудес — видимо невидимо.
— Ну да, размечтался. Автомобилей в сказках не бывает! Скажи ещё, про ананасы с шампанским и рябчиками, иль другую невидаль. Да будет так! — сказала Полина и топнула красивой ножкой.
В этот момент округа озарилась ярким светом. Алексей и Полина ринулись на выход, чудом не столкнувшись в дверях. Увиденное их потрясло.
— Рыбка! — улыбаясь произнесла Поля.
— Колдунья! — одновременно с Полиной воскликнул Алексей.
Неподалёку от избы, в одночасье, из ниоткуда, появился что ни на есть настоящий дворец, сверкающий огнями, так, что казалось на улице наступил ясный день. Прямо около дома Полины заканчивалась дорожка, покрытая чем-то твёрдым и ровным.
— Пойдём Поля, глянем, что это мы за диво такое наколдовали.
— Ить, страшно мне, Алёшенька. Вдруг там сила нечистая, шабаш празднует.
— Для шабаша время не подходящее. Не бойся, пошли хоть глазком глянем. Видно же, что там люди ходят, значит бояться нечего.
— Бог с ним, пойдём. С тобой мне не страшно. Подожди малость, переоденусь. Я скоро.
Пока Полина переодевалась, Алексей свернул «козью ножку» и, облокотившись на калитку, закурил, бросая на ярко освещённую громаду здания быстрые, внимательные взгляды.