Итамар К.

Нетаньягу Идо

— О нем?! — с волнением воскликнула Рита. — Он просто очарователен.

— Его жизнь была очень драматичной — классический материал для фильма. Годы тяжелой работы в душной звуконепроницаемой комнате — из-за соседей, — бесконечное распевание гамм, постоянные конфликты с педагогами, не понимавшими его особого пути, скрупулезное и изнурительное изучение трех языков, чтобы иметь возможность понимать смысл текста с абсолютной точностью, и, конечно, трагическая связь с Жюльетт Жиро, его аккомпаниатором.

— Да, я в свое время читала об этом, — сказала Рита.

— Подумать только, что она оставила его ради Эрика

Бруно, который считался тогда новым гением! — Итамар уже не мог остановиться, заговорив на столь волнующую его тему. — Годы он не мог оправиться от этого удара, пока не нашел Сильвию Аспель, нового аккомпаниатора. Кстати, с ней у него тоже был роман. Потом он на ней женился, несмотря на огромную разницу в возрасте.

— Ты имеешь в виду Шауля Меламеда? — поразилась Мерав.

— Да, разумеется, камерного певца. Он в основном специализировался на Шумана, хотя пел и Шуберта, и других. Разве есть другой Шауль Меламед?

— Но ты, надо полагать, не рассчитываешь на широкий прокат, то есть не имеешь в виду игровой фильм?

— Это неверная постановка вопроса, — заметил Каганов. — Документалистика — тоже искусство. По-моему, все, что существует в нашем мире, — искусство. Кусок железа, выброшенный унитаз, колбаска собачьего дерьма на желтеющей траве — все это искусство, надо только уметь видеть. Это как раз то, что я делаю сейчас в моем новом фильме. Он почти целиком визуален, нечто, как бы это сказать… нечто вроде… кинематографической уличной скульптуры. Да, это точное определение — кинематографическая скульптура.

— Нет, мой фильм будет игровым, — возразил Мерав Итамар. — Я не прослеживаю жизнь Меламеда шаг за шагом, как в обычной биографии, но пытаюсь нащупать ключевые моменты и связать их воедино. Надеюсь, мне это удастся.

— Фильм про израильского оперного певца? — заупрямилась Мерав. — Здесь? В наши дни? Ты это всерьез?

— Камерный певец — не оперный. Хотя в молодости Меламед, конечно, учился и оперному пению, и в последний год жизни поговаривали о его участии в постановке «Сказок Гофмана» в Милане. Представьте себе: израильский певец поет главную партию в «Ла Скала»!

— А по-моему, это замечательно, просто замечательно — фильм о певце «Lieder», да еще о Меламеде. Оригинальная идея, необычная тема! — воскликнула Рита. — Такая фигура, как Меламед, у которого в общем-то не было тяги к широкой публике.

— Но что значит «тяга»? Кто решает, что притягивает, а что нет? — перебил ее Каганов. И снова стал философствовать: — Устаревшее пение «Lieder», ржавые мусорные ящики — какая разница? Все зависит от угла зрения. Все, что под солнцем, может в потенции быть притягивающим и оригинальным. Нужен только позитивный подход к этим вещам. Я подчеркиваю позитивную сторону, потому что у меня сильна как раз негативная тенденция, что естественно для каждого творческого человека.

— Кто же будет петь в фильме? — спросила Рита. — Кого ты сможешь найти, чтобы он исполнял классику на уровне Меламеда?

— А что, разве у нас в Израиле не хватает певцов? — вмешалась Мерав. — Есть и такие, которых наверняка не придется стыдиться! Что вы, например, скажете об Элиягу Махлофе?

— Камерное пение — очень специфическая область, — дипломатично заметил Итамар.

— Весьма, — согласился с ним Миша Каганов. — Даже такому певцу и актеру, как Махлоф, потребуется время,

чтобы как следует выучить две-три песни Шумана. У кого здесь есть время для совершенствования в такой узкой области? Я уж не говорю об ограниченности бюджета.

— Я хотел использовать записи самого Шауля Мела-меда, но сперва не получил разрешения Сильвии Аспель, его вдовы. Я уже отчаялся и думал, что придется обратиться к другим исполнителям, но она вдруг согласилась. Иначе фильм получился бы абсурдным — как, например, картина об олимпийском спринтере без показа его рекордов на беговой дорожке, без главного.

— Ты ошибаешься, — возразила Мерав. — Не пение главное. Это лишь внешняя сторона его жизни. Меламед стал оперным или, как вы называете, певцом «Lieder» совершенно случайно. Папа мне всегда говорил — профессия дело случая. Сам он чисто случайно стал главой отдела общественной интеракциив Сохнуте. С тем же успехом он мог бы стать заведующим кафедрой аэродинамики в Технионеили еще черт знает кем. Главное место в твоем фильме должна занять внутренняя жизнь Меламеда, его подлинная жизнь. Вот недавно вышел фильм о Ван Гоге. Сколько его картин там показали? Может, одну или вообще ни одной. Но получился прекрасный фильм, потому что он открыл нам истинного Ван Гога, со всеми его слабостями, включая его отношение к женщинам. Лента буквально уничтожила всю эту компанию мужиков-импрессионистов!

— Я с тобой согласен. — Для подкрепления своих слов Каганов протянул руку и коснулся пальцев Мерав. — Главное — внутренняя правда, то, что скрыто в душе. Вот это и нужно раскрыть. Такой подход отличает большого художника от ремесленника.

— Конечно, я постараюсь всесторонне показать личность Меламеда, и именно поэтому думаю, что без его пения…

— Итамар, тебе надо научиться мыслить нестандартно, — перебил его Каганов, — я бы даже сказал — дерзко. Подумать только, какое новшество: фильм о певце без музыки. Даже за кадром! Гениально! Речь идет о чистом искусстве, рафинированном, несравненном и неизбывном искусстве без примесей. Это квинтэссенция искусства, которая уже не нуждается в самом искусстве! Критики превознесут тебя до небес. Фильм о музыканте без музыки!

— Наверно, я еще недостаточно внутренне раскрепощена, — вмешалась Рита. — Но я не поняла вашу мысль, Миша, до конца. Все-таки это же фильм о певце…

— Приведу пример. Когда ты берешь в руки книгу о Бетховене, разве ты ждешь, что из нее выпадет кассета с записями его произведений? — заявил Каганов коротко и безапелляционно.

Эти слова режиссера как бы закрыли тему. Он взглянул на часы, явно намекая, что его время истекло.

Рита немедленно закрыла свою тетрадь, спрятала ее в сумку и встала:

— Я так взволнована сегодняшней встречей с вами, Миша, собственно, с вами обоими. Вы не представляете, какое счастье для меня следить за мыслью творца. Эти как искры, вспыхивающие одна за другой, это особое, оригинальное видение!

— У меня такое ощущение, как будто… — Мерав заколебалась. — Как бы это объяснить? Как будто я — кусок теста. Точно, тесто, которое всходит. Когда вы, Миша, говорите, я чувствую, как, впитывая это, пухнет моя голова. Вы даете мне колоссальный заряд. Это ощущается просто физически. Вот здесь. — Мерав наклонила голову, чтобы показать макушку под шляпой. — Жаль, что все так быстро кончилось.