Итальянец

Рэдклиф Анна

— Вы вскоре сами все узнаете. Но будьте милостивы к себе.

— Какая же судьба меня ждет? — настаивал взволнованный Винченцо.

— Не спрашивайте меня более. Лучше отвечайте на мои вопросы. Скедони…

— Я рассказал вам все, что знаю о нем. А остальное лишь одни предположения…

— Какие предположения? Не относятся ли они к исповеди в церкви Кающихся Грешников? Церковь принадлежит монастырю Санта-Мария-дель-Пианто.

— Вы и об этом знаете? — удивленно воскликнул Винченцо.

—

Что вам известно об этой исповеди?

— Ничего.

— Говорите правду, — строго приказал монах.

— Исповедь — это тайна. Она известна только исповеднику. Как могу я ее знать?

— Разве вы никогда не слышали о том, что отец Скедони повинен в многочисленных тяжелых преступлениях, которые пытается теперь замолить?

— Нет, не слышал, — испуганно промолвил юноша.

— Не слышали о том, что у него была жена… брат?

— Нет.

— О том, как он совершал свои убийства?..

Монах умолк, словно давал Винченцо время осознать весь ужасный смысл своих слов.

— Значит, вы ничего не знаете о Скедони? — снова промолвил он после долгой паузы. — Ничего о его прошлой жизни?

— Ничего, кроме того, что я уже сказал, — повторил Винченцо.

— Тогда внимательно выслушайте все, что я сейчас вам скажу, — произнес монах. — Завтра вечером вас опять поведут в камеру пыток. На этот раз вы попадете в камеру, которая помещается за залой суда. Там вы увидите много такого, о чем никогда не знали и не подозревали. Но не пугайтесь, я буду там, хотя и останусь невидимым.

— Невидимым? — в растерянности произнес юноша.

— Не перебивайте меня, а лучше слушайте. Если вас начнут спрашивать об отце Скедони, сообщите им, что в течение пятнадцати лет он скрывался под видом монаха в доминиканском монастыре Святого Духа, что в Неаполе. Когда вас спросят, кто он, назовите его имя: Фернандо граф ди Бруно. На вопрос, почему он скрывался, посоветуйте им справиться в церкви Кающихся Грешников, что в монастыре Санта-Мария-дель-Пианто, возле Неаполя. Потребуйте, чтобы вызвали в суд для показаний отца Ансальдо ди Ровалли. Он может рассказать суду об исповеди, которую ему пришлось выслушать вечером двадцать пятого апреля 1725 года, в конце праздника святого Марко.

— Столько времени прошло, что он может забыть об этой исповеди, — возразил Винченцо.

— Не беспокойтесь, он ее не забыл, — ответил монах.

— Но позволит ли ему его совесть нарушить тайну исповеди?

— Суд прикажет ему сделать это и, таким образом, снимет грех с его души за разглашение тайны исповеди, — сурово сказал монах. — Он не посмеет ослушаться приказа суда. Далее вы должны потребовать призвать к ответу отца Скедони за все те злодейства, которые раскроет исповедник Ансальдо.

Монах умолк, ожидая от Винченцо ответа.

— Как могу я это сделать

по подстрекательству незнакомого мне человека? Ни совесть, ни обыкновенная осторожность не позволят мне говорить то, что я не могу подтвердить доказательствами. Это верно, что у меня есть основания считать Скедони своим врагом, но я не могу быть несправедливым даже к своему врагу. У меня нет никаких доказательств, что он граф ди Бруно и повинен в тех преступлениях, о которых вы говорили. Я не хочу, чтобы меня использовали для вызова кого-либо в суд, где невинность не может найти защиты, а для осуждения на смерть достаточно всего лишь подозрения.

— Значит, вы подвергаете сомнению все, что я вам сказал? — надменно произнес монах.

— Как могу я верить, не имея доказательств? — защищался Винченцо.

— Есть вещи, не требующие доказательств. В вашем случае все именно так. Вам следует только сделать заявление суду. Я же свидетельствую перед Богом и людьми, что все, что я сказал, — сущая правда, — торжественно произнес монах, повысив голос.

Винченцо вздрогнул, увидев, каким недобрым огнем зажглись глаза монаха. Но выдержка не изменила юноше, и он бесстрашно спросил:

— Кто же тот, кто так уверенно свидетельствует? Почему мои заявления должны основываться на свидетельствах какого-то незнакомца? Почему по его требованию я должен обвинить другого, даже не зная его вины?

— Вас не просят выдвигать обвинения. Вы должны лишь потребовать вызова в суд тех, кто может сделать это.

— Однако я должен помогать им в этом, не так ли? А если обвинения окажутся ложными? — горячо возражал юноша. — Если вы так уверены в их достоверности, почему сами не можете вызвать на суд священника Ансальдо?

— Я сделаю даже больше, — ответил монах.

— Но и это тоже, надеюсь?

— Я сам буду на суде. — Это было сказано столь торжественно и подчеркнуто, что даже напугало Винченцо, однако он быстро спросил:

— В качестве свидетеля?

— Да, в качестве несчастного свидетеля, — как-то странно ответил монах.

— Разве свидетель не может потребовать у суда вызова любого, кого сочтет нужным? — неуверенно спросил юноша.

— Может, — ответил монах.

— Тогда почему вы просите меня, совершенно незнакомого вам человека, о том, что можете сделать сами?

— Не надо более вопросов, — остановил его монах. — А теперь скажите, вы сделаете суду заявления?

— Последствия моих заявлений могут оказаться столь серьезными, что я предпочитаю, чтобы это сделали вы.

— Когда я приказываю, вы должны повиноваться, — промолвил монах, грозно посмотрев на него.

Винченцо, испугавшись, попробовал вновь объяснить причину своего отказа. Он не хотел участвовать в этом странном деле.