Итальянец
Шрифт:
Вид толпы вызвал недовольство у Скедони, и он велел проводнику разузнать, где здесь гостиница. Общительный крестьянин обрадовался возможности слиться с веселой толпой.
— Как же я не догадался, что сейчас время ярмарок! — восклицал он. — Правда, за всю жизнь я был на них всего один раз, немудрено и забыть.
— Попробуй пробиться через толпу, мы будем следовать за тобой, — приказал Скедони.
— После того как мы столько ехали в потемках, когда ни зги не видно, попасть на такой праздник — это словно из преисподней прямо в рай, — продолжал радоваться крестьянин, забыв, что ему велено делать. — Выкиньте из головы все
— Твой выстрел? — вздрогнул монах.
— Да, синьор. Я выстрелил из-за вашей спины. Я думал, вы слышали.
— Да, кажется.
— Ай-ай, синьор, это славное местечко заставило вас все забыть, не так ли? Даже то, что я рассказывал вам об этом человеке. Не знал, что вы с ним в большей дружбе, чем я думал. Но, может, вам не все о нем известно из того, что я собирался рассказать, но вы все время меня останавливали. Ладно, когда я разузнаю о гостинице, то продолжу свой рассказ, если пожелаете. Это длинная история, ее сразу не расскажешь, но я знаю ее конец. Вы прервали меня в самом начале, синьор, так что я все начну сначала.
— Что ты болтаешь! — словно очнувшись ото сна, сердито воскликнул монах. Он погрузился в свои мысли настолько, что не замечал ни шума, ни сутолоки вокруг него.
Он тут же велел крестьянину замолчать, но тот был так счастлив, оказавшись в знакомой ему обстановке народного гулянья, что готов был говорить без умолку, пока они медленно продвигались через толпу. Он то и дело замечал что-то интересное и обращал внимание Скедони.
— Видите, синьор, как Петрушка уплетает за обе щеки горячие макароны. А вот фокусник, давайте остановимся и посмотрим на его фокусы. Смотрите, как он ловко превратил монаха в черта, никто не успел и глазом моргнуть!
— Тише, не кричи, идем дальше, — рассердился Скедони.
— Вот я тоже считаю, что толпа больно уж раскричалась, синьор, я даже не слышал, что вы мне сказали. Эй, вы, потише! — крикнул он в толпу.
— Судя по вашему окрику, вы все же расслышали, что сказал синьор, — насмешливо подметила Эллена.
— О, синьорина, разве здесь не лучше, чем в темном лесу? А что это, взгляните, синьор? Идет какое-то интересное представление. Давайте посмотрим.
Перед сценой бродячего театра толпа была такой густой, что путники были вынуждены остановиться. Судя по лицам зрителей, на сцене происходила душераздирающая трагедия: жесты и декламация, а также невообразимые гримасы актеров легко превратили ее в комедию.
Скедони, не проявив интереса, отвернулся, Эллена, смирившись, ждала, а простодушный крестьянин-проводник, открыв рот, весь превратился в жадное внимание, не зная, то ли плакать, то ли смеяться. В избытке чувств он даже схватил монаха за руку:
— Смотрите, синьор, что делает этот негодяй! Он убивает свою дочь!
Эти слова, достигнув слуха Скедони, заставили его обернуться. На сцене решалась печальная судьба Виргинии, которую отец предпочел убить, чем отдать в наложницы императору Клавдию. Скедони с ужасом смотрел на кинжал в руках актера и тело убитой девушки.
Эллена с состраданием следила за меняющимся лицом монаха, понимая, что происходит в его душе. Воспоминания были слишком живы.
Наконец Скедони пришел в себя и, с яростью хлестнув лошадь, попробовал пробиться сквозь толпу, но измученное животное не в силах
Хотя Скедони в его состоянии менее всего был готов заниматься устройством на ночлег, торговаться с хозяином переполненной гостями гостиницы и выслушивать грубости последнего, ему пришлось взять это на себя. Наконец, не без усилий, им удалось получить ночлег. Не менее хлопот доставили проводнику лошади. Он намерен был дать им хороший корм и отдых, особенно той, с которой так безжалостно обошелся Скедони. Он требовал для нее лишней соломы и овса, говоря, что лучше сам недоест или недоспит. Это побудило Эллену исподтишка от Скедони отдать крестьянину последний оставшийся у нее дукат.
ГЛАВА II
Скедони провел ночь без сна. Инцидент с проводником вызвал в нем не только раскаяние, но и терзания уязвленной гордости и недобрые предчувствия.
В поведении проводника было что-то настораживающее и способное внушить тревогу. Прикидываясь простаком, хитрый крестьянин прозрачно намекал монаху, что немало знает о Спалатро, а также о том, кто стоит за ним. И хотя он как будто ни в чем не подозревал Скедони, он тем не менее позволил себе ряд намеков, говорящих об обратном. Он как-то подчеркнуто заметил, что не знал о столь близком знакомстве монаха со Спалатро, когда Скедони резко прервал его рассказ об этом человеке. Теперь Скедони казалось, что проводник неспроста обратил его внимание на сцену убийства, когда они задержались у бродячего театра на площади.
Скедони хотел как можно скорее избавиться от услуг проводника. Но прежде надо было узнать, насколько он осведомлен, и сделать это, не вызывая у него подозрений. Возможно, он знает лишь о Спалатро, не более. Позволить проводнику сопровождать их в Неаполь означало бы пустить к себе в дом шпиона и доносчика, но и так просто отпустить его, если он что-то знает, тоже опасно. Он будет знать, где находится Скедони. Оставалось лишь одно: чтобы он не разгласил его тайну, проводник должен умереть.
После бессонной ночи Скедони рано утром позвал к себе проводника. Начал он издалека. Прежде чем сказать ему, что он более не нуждается в его услугах, он проявил заботу о том, как обезопасить его возвращение в родную деревню. Он посоветовал крестьянину быть особенно осторожным на участке дороги, который проходил мимо виллы, где может прятаться Спалатро.
— Судя по тому, что ты рассказал, этот малый опасен, — заметил монах. — Но кто знает, может, ты ошибаешься.
Как он и рассчитывал, проводник не мог пропустить мимо ушей такое замечание. Но то ли он был обижен на Скедони за вчерашнее, то ли по другой причине, но он был менее словоохотлив, чем обычно.