Итальянец
Шрифт:
– Здесь красиво, – говорит Тезео Ломбардо.
Елена не отвечает. Она убирает со лба непослушную прядь и смотрит на Пеньон – он совсем близко – и на корабли, стоящие на якоре недалеко от берега. Сегодня их целая дюжина разных размеров: большие купцы, нефтяные танкеры и малокаботажные пароходы. На некоторых флаги нейтральных стран: либо они развеваются на мачтах, либо цвета национального флага обозначены на корпусе, хотя на большинстве судов ветер треплет красное полотнище британского торгового флота;
– Говорят, готовится очередной конвой, – наконец произносит Елена.
Итальянец молчалив; он будто не слышит ее слов. Пожимает плечами, оборачивается к ней. От неожиданности она смущается. Но быстро берет себя в руки.
– Возможно, – говорит он. – Почему вы так на меня смотрите?
– Из-за вашего выражения лица. Если бы у меня был фотоаппарат, я бы сделала снимок. Вы похожи на волка перед стадом беспомощных овец.
С виду она спокойна, но внутри ее сотрясает нервная дрожь. И тут она видит, что он улыбается: будто луч света прорезает белой полосой загорелую от солнца и моря кожу.
– Не совсем так, – мягко возражает он. – У этих овец есть пастух и сторожевые собаки.
Оба они смотрят на корабли.
– Я техник на борту «Ольтерры», – добавляет он. – Занимаюсь починкой, только и всего.
Елена смотрит на него в крайнем удивлении:
– Вы явились из Альхесираса, чтобы мне это сказать?
– Может быть.
Она медленно качает головой, словно пытаясь убедить в этом себя.
– Вы говорите, что вы моряк.
– Ну да.
– А в свободное время, по вечерам, саботажник?
Он не отвечает, только бесстрастно смотрит на море. Они стоят плечом к плечу, совсем близко друг от друга. Эта близость смущает Елену, и ей стоит труда не показывать волнение. Она опасается, что он заметит, до чего ей не по себе; и еще – что она может сделать нечто такое, о чем потом пожалеет. И потому, когда она снова начинает говорить, ее слова звучат неожиданно резко:
– Боитесь, что я на вас донесу?.. Поэтому и пришли… чтобы убедиться в своей безопасности?
Он снимает темные очки и смотрит на нее пристально, почти с болью, как смотрел бы любой человек, если бы его обвинили в том, чего он не делал.
– Вы заслуживаете объяснений.
Звучит искренне. Вполне – может, даже слишком. Кто его разберет? Либо он хороший парень, думает она, либо потрясающий актер. Либо и то и другое.
– Которых вы, разумеется, не дадите.
Сердце у нее колотится, и, пытаясь это скрыть, она говорит жестко. Его ясные глаза, чуть потемневшие в лучах закатного солнца, не отрываясь смотрят на нее. Glaucopis по-гречески, вспоминает она. Зеленые, как у Афины светлоокой.
– А вы их ждете?.. Объяснений?
– Я
– Я не за этим пришел. И вы понимаете, почему я не могу вам их дать.
Елена, занятая своими ощущениями, слушает невнимательно. Нервную дрожь сменяет странное или, возможно, почти забытое чувство: замешательство уступает место приятной уверенности в себе, почти физической. Как будто иссохшая душа вдруг напиталась влагой.
– А вы сами откуда?
Мгновение он смотрит на нее в нерешительности, то открывая, то закрывая дужки солнечных очков. Она едва различает в его глазах быструю смену всех «за» и «против». Наконец он сдается:
– Я родился в Венеции.
– Вы серьезно?
– Конечно. – Он зацепляет очки за пуговицу рубашки и показывает на лодки в песке около волнореза. – Я вырос в мастерской, где делали гондолы.
– Гондолы?.. Вы шутите.
– Да нет, так и есть.
Вдоль берега идет моторная лодка. Серая, с британским флагом на борту и четырьмя вооруженными матросами. Бесцеремонно войдя в испанские воды, она медленно лавирует между торговыми судами, стоящими на якоре. Итальянец следит за ней взглядом, пока она не скрывается из виду в направлении порта и Пеньона.
– Настанет день, и все это пройдет, – говорит он. – Я имею в виду, все плохое.
Она с сомнением качает головой:
– Не уверена. Кончается одно, начинается другое.
Он наклоняется и поднимает камешек: круглый, гладкий, отполированный морем. Потом выпрямляется, замахивается и бросает камешек сильным и точным движением – тот подскакивает несколько раз на поверхности воды и лишь затем тонет вдалеке.
– Вы все еще долго здесь будете? – спрашивает она и тут же об этом жалеет.
Итальянец делает неопределенный жест.
– Я не понимаю этого множественного числа… Мой испанский не всегда в полном порядке.
– Я имею в виду вас и ваших товарищей.
Он снова смотрит в море, туда, где корабли. Он молчит и таким образом уходит от ответа.
– Я бы хотел увидеть вас снова, – говорит он наконец, не глядя на нее.
– Чтобы забрать часы.
– Ясное дело.
Неожиданно оба смеются. Весело и открыто. Словно у них появилась общая тайна.
– Могу я называть вас по имени?
– Что ж… Вы же знаете, как меня зовут.
– Но я могу вас так называть? – настаивает он.
– Ну конечно.
– Почему вы мне тогда помогли, Елена?..
Она вдруг успокаивается. Воспоминания приходят ей на помощь, и она чувствует, что владеет собой. По крайней мере, она хозяйка тому, что говорит и чувствует. И сердце бьется в нормальном ритме.
– Вы читали Гомера?
– Не так много.
– Улисс.
– Ах да.
– Я, пожалуй, постарше Навсикаи…
– Кого?