История советской литературы
Шрифт:
И вот в назначенный час Гумилев с секундантами прибыл к Черной речке. А Макса Волошина не было. Шло время, а он не появлялся. Уж не случилась ли с ним беда?
А случилось следующее. Оставив своего извозчика в Новой Деревне, Волошин отправился к Черной речке пешком. И, утопая в глубоком снегу, потерял калошу. Без калоши он ни за что не соглашался идти дальше. Вместе с секундантами он безуспешно искал пропажу.
Озябший Гумилев, изрядно уставший от ожидания, двинулся навстречу противнику и увидел его вместе со своими секундантами
Калошу так и не нашли, но совместные поиски ее сделали дуэль психологически невозможной. А потому они помирились…
291
Когда в 1928 году А.М.Горький вернулся в СССР, ленинградские писатели по инициативе К.А.Федина решили в его честь своими силами поставить пьесу «На дне».
Константин Александрович обратился к Осипу Мандельштаму с просьбой принять участие в готовящемся мероприятии.
Мандельштам, выслушав просьбу Федина, спросил у него:
— А что, разве там есть роль сорокалетнего еврея?..
292
Узнав о том, что Федор Иванович Тютчев безнадежно болен, император Александр II, до сих пор никогда не бывавший у поэта, решил навестить его.
Об этом доложили Федору Ивановичу.
— Это сообщение, откликнулся он на весть, — приводит меня в большое смущение. В самом деле, будет очень не деликатно, если я не скончаюсь на второй день после посещения его величества.
293
С Олегом Николаевичем Шестинским, долгие годы возглавлявшим Ленинградскую писательскую организацию, я познакомился в Москве, когда он стал секретарем Союза писателей СССР и отвечал в секретариате за работу с молодыми литераторами.
А вскоре мы стали с ним соседями по дому и потому иногда выпадали минуты для неформального общения.
Однажды в руки попала довольно-таки оригинальная книга Сергея Довлатова «Ремесло», где, в частности, меня не то чтобы поразила, но как-то смутила сцена разговора Сергея Донатовича с Даниилом Александровичем Граниным.
«Гранин задумался, потом сказал:
— Только все это не для печати…
Я говорю:
— Может быть. Я не знаю, где советские писатели черпают темы. Все кругом не для печати…
Гранин сказал:
— Вы преувеличиваете. Литератор должен публиковаться. Разумеется, не в ущерб своему таланту. Есть такая щель между совестью и подлостью. В эту щель необходимо проникнуть.
Я набрался храбрости и сказал:
— Мне кажется, рядом с этой щелью волчий капкан установлен.
Наступила тягостная пауза».
Пересказав прочитанное, я спросил у Шестинского, не продиктовано ли столько откровенно негативное отношение Довлатова к Гранину обидой за то, что у него не состоялась писательская судьба на родине.
Олег Николаевич тут же отверг мое предположение:
— Нет, Сергей никогда не определял своего представления о человеке или же о каких-то явлениях жизни чувством обиды и неприятия. Он понимал, что его взгляд на мир никак не согласуется с нормативными
Я понял, что Олег Николаевич ответил на возможные посягательства и на его литературную удачливость.
Но меня интересовало другое.
Долгие годы в нашей критике одним из ведущих писателей соцреализма считался Даниил Гранин. И я тоже разделял подобный взгляд, А тут из уст его, по словам Довлатова, слышится призыв к лукавству, притворству и даже к двурушничеству. Это никак не согласовывалось с привычными моими представлениями о Гранине.
Во всяком случае все это я, может, и не связно, изложил Олегу Николаевичу.
— Ты живешь давними, юношескими представлениями о Данииле Гранине. Попробуй перечитай принесшие ему устойчивую известность романы «Искатели», «Иду на грозу», и ты увидишь, что это всего лишь среднестатистические произведения минувшей эпохи, где все соответствовало идейным установкам на изображение новаторов производства, передовых ученых на переднем крае научно-технической революции в их противостоянии карьеристам, консерваторам и прочим нехорошим дядям.
И потом запомни: есть люди, которые обладают удивительной способностью мимикрии, приспосабливаясь к изменившейся обстановке и обстоятельствам. Таковых называют просто — лицемеры.
Но в том-то и дело, что именно такие всегда и во все времена становились в ряды передовых людей эпохи…
294
В подмосковном санатории «Узкое» отдыхали Корней Чуковский и Самуил Яковлевич Маршак. Вскоре туда приехала и Агния Львовна Барто, которая заметила подозрительную вежливость классиков друг к другу.
Они почтительно раскланивались, но прогуливаться предпочитали порознь.
— Мне довезло, — рассказывала Агния Львовна. — Я могла гулять утром с Маршаком, а после ужина — с Чуковским.
А дальше произошло неожиданное.
Из уст молоденькой уборщицы, что прибиралась в комнате Барто, Агния Львовна услышала:
— А вы тоже писательница?
— Да.
— И тоже подрабатываете в зоопарке?
— Почему в зоопарке? — удивилась Агния Львовна.
И выяснилось, что это Самуил Яковлевич поведал наивной девчонке историю о жизни писателей.
Их заработок, говорил Маршак, непостоянный. И когда приходится туго, они идут служить в зоопарк, где изображают разных зверей. Он, Маршак, надевает шкуру тигра, а Чуковский — да, тот самый длинный из десятой комнаты — одевается жирафом.
— Не плохо им платят, — продолжала делиться новостью уборщица, — одному — триста рублей, другому — двести пятьдесят…
Вечером на прогулке Агния Львовна решила насмешить Корнея Ивановича выдумкой Маршака.
— Представляете, — сквозь хохот продолжала она излагать фантастическую байку Маршака, — он тигром работает, а вы — жирафом! Ему — триста, а вам — двести пятьдесят.