История Хэйкэ
Шрифт:
Мокуносукэ пробормотал себе под нос:
– О, почему судьба к нему столь сурова? Несправедливо время, зловреден свет! Когда-нибудь удача должна ему улыбнуться!
Киёмори с трудом узнал собственный голос, вдруг прозвучавший чисто и с вызовом, как боевой клич:
– Вот он я, Старый! Разве не ты назвал меня когда-то дитем неба и земли, не ты заметил, что я не инвалид и руки-ноги у меня на месте? Так вот же он – тот, о ком ты говорил! И что это за судьба, которой мы должны прислуживать?
Глава 5.
Притоптанный
Братья вышли его встретить, их темные фигуры Киёмори, слезая с лошади, увидел под осевшими воротами. Цунэмори, державший на спине трехлетнего Норимори, вскричал:
– Добро пожаловать домой, брат! Отец уже вернулся.
– Гм… Нас не было дома семь дней, маленькие, наверно, скучали.
– Да, у меня хватало забот с Норимори, он не переставал плакать и звать матушку, – начал Цунэмори, но спохватился, взглянув на Киёмори. – Ох да, отец хотел тебя увидеть сразу, как ты вернешься.
– Вот как? Тогда я иду туда. Старый, прими мою лошадь, – сказал Киёмори.
Передав поводья Мокуносукэ, он направился через двор в сторону света, горевшего в покоях отца.
От кухонных печек потягивало дымком. Слуги, вернувшиеся раньше, не сняв доспехи, занимались ужином для многочисленных обитателей дома – готовили рис, рубили дрова и носили картофель и овощи с огорода при кухне. Как и в большинстве домов, принадлежащих воинам, где было мало женщин-помощниц, а бедность мешала нанимать младших слуг, хозяин наравне со слугами-вассалами обрабатывал землю и работал на кухне.
– А, так ты вернулся, Хэйта! Благодарю тебя за труды.
– Отец, должно быть, вы устали после тяжелой недели и чувствуете усталость еще сильнее из-за того, что мы не схватили Морито.
– Мы сделали все возможное, и нам не о чем жалеть. Морито не из тех, кого можно схватить так легко.
– А он не мог убить себя, отец?
– Сомневаюсь. Да, Хэйта, я хочу, чтобы ты кое-что сделал.
– Это срочно?
– Да, возьми какого-нибудь жеребца, отведи в город и продай по любой цене, какую сможешь получить, а затем купи сакэ побольше, сколько сможешь.
– Жеребца? Я вас правильно понял?
– Угу… Посмотрим, сколько сакэ ты принесешь.
– Но, отец, это же больше, чем все мы сможем выпить за три дня! Это слишком унизительно – я не могу идти! Что может быть унизительнее для воина, чем вынужденно продавать свою лошадь?
– Вот поэтому я тебя и посылаю. Иди и постарайся жить так, чтобы твоя жизнь позволила забыть этот стыд. Продай его по любой цене – чем раньше, тем лучше.
Киёмори быстро вышел от отца и прошел на конюшню. Три из семи стоявших там жеребцов составляли самое ценное их достояние. Он тщательно осмотрел остальных. О, эти бессловесные создания, среди них не было ни одного, которого Киёмори не любил! Разве не участвовали все они с ним и с отцом в той опасной кампании на западе в позапрошлом году и не смотрели вместе с ними в лицо смерти? И разве можно сосчитать, сколько раз он их ласкал?
Киёмори
Ужин начался поздно, но была долгая осенняя ночь, подходящая для подобных праздников, редко случавшихся в домах воинов. Созвав всех своих слуг в просторную комнату главного здания, Тадамори распечатал кувшины с сакэ, приказал принести бочонки с рыбой и другими соленьями, обычно хранившиеся до экстренного случая, и призвал всех слуг выпить сакэ.
– Я знаю, все вы устали после семи дней, проведенных в дозоре. По справедливости сегодня вы должны были пить сакэ во дворце, но мой провал не позволяет мне появиться внутри его ворот. Я ушел в отставку со своей должности. Позвольте мне попытаться загладить свою вину перед вами вот таким образом. Конечно, наступит время, когда ваша верность будет вознаграждена. Это сакэ – лучшее сакэ, которое я могу вам предложить, – символизирует мою благодарность к вам, мои вассалы. Давайте же пейте, сколько сможете. Давайте будем пить всю ночь и петь для укрепления нашего воинского духа!
В колеблющемся от ночного ветра пламени светильников сидели слуги, поникнув головами, и безмолвствовали. Они знали, что сакэ обильно текло на ночных празднествах знати, под аккомпанемент музыки, но слуге редко представлялся случай его отведать. От легкого опьянения их сердца переполнялись чувством благодарности к хозяину за его отношение к ним.
И Тадамори сказал:
– Как этот сад подходит нашей бедности – диким изобилием осенних цветов! Итак, выпьем все! Наполняйте ваши чаши, наполняйте сакэ!
Мужчины подняли свои чашечки с сакэ. Во дворце Тадамори заслужил репутацию крепкого пьяницы, и Киёмори, подняв свою чашечку, приступил:
– Отец, сегодня я выпью не меньше половины вашего!
– Что ж, прекрасно, только держись подальше от домов на Шестой улице!
Ответ Тадамори вызвал дружный взрыв хохота, и он сам присоединился к остальным с необычной сердечностью. Киёмори покраснел от огорчения. Как эти басни достигли уха отца? Кто их распускает? Протестовать не имело смысла, и, чтобы отвлечь от себя внимание, он окликнул одного из слуг:
– Хэйроку, Хэйроку, спой нам песню – одну из баллад, популярных сейчас в столице!
– А вы, молодой господин, напойте что-нибудь из мелодий, звучащих в окрестностях Шестой улицы!
– Да кончайте уже с этими шутками!
Голос из противоположного угла комнаты начал популярную балладу, один за другим ее подхватывали новые певцы, в такт захлопали ладоши, кто-то отбивал ритм на кувшине с сакэ. Некоторые поднялись танцевать, некоторые затягивали новые песни. Они пели так же неистово, как и пили, разгорячились и начали ругаться.