Истории про девочку Эмили
Шрифт:
Но мистер Карпентер отбросил «Июнь» в сторону, не прочитав из него ни строчки.
— «Мне надоел голодный мир»… Да что ты знаешь о голодном мире в уединении твоего Молодого Месяца, среди старых деревьев и старых дев? Но это правда, он действительно голодный. «Ода зиме»— ха! Времена года — это, похоже, нечто вроде болезни, которой должны переболеть все молодые поэты… «Весна не забудет»… хорошаястрока… единственная хорошая строка в этом стихотворении. Хм-м… «Скитания»…
Я слышала древнюю тайну земли, Что сосны в напеве
Ты слышала… ты раскрылаэту тайну?
— Думаю, я всегда ее знала, — сказала Эмили мечтательно. Невообразимо сладостная «вспышка», которая иногда так неожиданно приходила к ней, только что пришла и прошла.
— «Цель и усилие»…слишком нравоучительно, слишком. Ты не имеешь никакого права поучать, пока не станешь старой… а тогда тебе уже и не захочется поучать… «Бледна и прекрасна она, как звезда…» Ты смотрелась в зеркало, когда сочиняла это?
— Нет! — с негодованием воскликнула она.
— «Знамя рассвета взвилось над холмами»… хороша строчка… хороша… «В такое утро золотое жить на земле — небесное блаженство»… Слишком уж похоже на Вордсворта… слабое подражание. «Море в сентябре»…«Сурово яркая голубизна»… «сурово яркая»… детка, как тебе удалось найти и соединить два таких правильных слова? «Утро»…«Все тайные страхи, что ночью преследуют нас»… Да что ты знаешь о страхах, которые преследуют людей по ночам?
— Кое-что знаю, — решительно заявила Эмили, вспоминая свою первую ночь на Старой Мызе.
— «К мертвому дню»…
С тем ледяным покоем на челе, Какой бывает лишь у мертвых…
А ты когда-нибудь виделахолодный покой на челе мертвеца?
— Да, — негромко сказала Эмили, вспоминая серый рассвет в старом домике в низине.
— Да, наверное, видела… иначе не смогла бы написать этого…да и так, как есть… сколько тебе лет, негодница?
— В мае исполнилось тринадцать.
— Хм! «Строки, обращенные к младенцу миссис Ирвинг»…Тебе, Эмили, следует изучить искусство давать названия стихам — существует мода на названия, как и на все остальное. Твои названия так же несовременны, как свечи в Молодом Месяце…
Крепко спит в объятьях материнских он, Грудь ее украсил ярких губ его бутон…
Дальше не стоит и читать. «Сентябрь»…Неужели это месяц, о котором ты тоскуешь? «Волнуемые ветром нивы»… хорошая строка. «Блэр-Уотер при луне»…призрачный образ, Эмили, всего лишь призрачный образ. «Сад Молодого Месяца»…
Манящий смех и песни давних лет, И звуки голосов веселых…
Хороши строчки… должно быть, в Молодом Месяце полно призраков. «Смерти свирепый подручный справился с делом отлично»… такое, возможно, сошло бы в дни Аддисона [97] , но не теперь… не теперь, Эмили…
Рябь на воде, как тысячи могил лазурных, И в каждой солнца погребенный луч играет…
Жестоко, девочка… жестоко. Могилы не площадки для игр. Часто тыиграла бы, если бы тебя похоронили?
97
Аддисон,
Эмили поежилась и снова покраснела. Почемуона не заметила этого несоответствия сама? Любая глупышка могла бы такое заметить.
— Плывите же, плывите, паруса, Летите, белокрылые, туда, Где пурпур утра красит небеса Или горит вечерняя звезда…
Чепуха… чепуха… и все же нарисована картина…
Под струй пурпурных плеск я сплю, И сладки сны мои; я больше не проснусь…
Но тебе придется проснуться, если ты хочешь чего-нибудь достичь. И ты употребила «пурпурный» дважды в одном стихотворении, девочка… «Золотое лютиков безумье»… «Золотое безумье»… Да, девочка, я сразу вижу, как ветер колышет лютики. «Из пурпурных врат заката прихожу я»… Ты слишком любишь все «пурпурное», Эмили.
— Это такое прелестное слово, — сказала Эмили.
— «Мечты мои так ярки, что кажется вовек им не поблекнуть»… Это только кажется уЭмили… «О слава, манящий отголосок эха»… Так ты тоже слышишь этот отголосок? Он в самом деле манит, но для большинства из нас остается лишь эхом… Ну, вот и все. Это было последнее.
Мистер Карпентер одним движением отодвинул в сторону маленькие листки, сложил руки на парте и взглянул через очки на Эмили.
Эмили смотрела на него, молчаливая, поникшая. Казалось, вся жизненная энергия покинула ее тело и сосредоточилась в одних глазах.
— Десять хороших строк на четыре сотни, Эмили… что ж, это сравнительно хорошо… а все остальное вздор, Эмили… вздор.
— Я… думаю, что так, — еле слышно произнесла Эмили.
Ее глаза наполнились слезами… губы задрожали. Она не могла ничего с этим поделать. Гордость была безнадежно подавлена горьким разочарованием. Ей казалось, что она чувствует себя совсем как свеча, которую кто-то задул.
— О чем ты плачешь? — спросил мистер Карпентер.
Эмили сморгнула слезы и попыталась засмеяться.
— Мне… мне жаль… вы считаете, что все это никуда не годится… — сказала она.
Мистер Карпентер с силой ударил кулаком по парте.
— Как это «никуда не годится»? Разве я не сказал тебе, что десяток хороших строк все же есть? Да ради десяти праведников Бог готов был пощадить Содом [98] .
— Вы хотите сказать… что… все-таки… — Свечу снова зажигали.
— Конечно, это я и хочу сказать. Если в тринадцать ты способна написать десять хороших строк, в двадцать ты напишешь десять раз по десять… если боги будут к тебе благосклонны. Перестань, впрочем, возиться с месяцами… и гением себя тоже не воображай, хоть и сумеланаписать десяток неплохих строк. Я думаю, нечтопытается говорить через тебя… но тебе придется постараться, чтобы стать подходящим инструментом для этого. Тебе придется упорно трудиться и приносить жертвы… чтоб мне… девочка, ты избрала себе ревнивую богиню. Муза никогда не отпускает своих жрецов и жриц… даже если навсегда затыкает уши, чтобы не слышать их молений. А тут у тебя что?
98
Библия, Бытие, гл. 18, стих 32.