Истоки
Шрифт:
Перед палатной дверью Миончковский опять остановился.
— Представьте себя на моем месте… Вот вы — были бы рады вернуться в бой?
— Нет! — торопливо, не раздумывая, ответил Томан.
Ему страшно хотелось тишины, хотелось вытянуться на койке.
— Ничего мне не надо, кроме какой-нибудь работы да куска хлеба… Где-нибудь в таком месте, где нет ни следа, ни памяти о войне… Помогите мне отвертеться от лагеря!
— Ничего, — засмеялся Миончковский, — радуйтесь жизни! И — цените свой лагерь…
51
Лагерь для военнопленных
Рядовые пленные — если только их не уводили строем на принудительные работы, — валялись целыми днями на песке около старых, почерневших бараков. Пленные офицеры разнообразили свой досуг прогулками и играми на отведенной им территории. Комендант, мудро считавшийся с их потребностями, позволял уводить их под охраной добродушного русского солдатика на весь день после обеда к реке, протекавшей по лугам и рощам в двух верстах от города. Там, в прибрежных кустах, в траве монастырского луга, в скирдах соломы можно было завязывать скоротечные романчики с горожанками, готовыми на все — от скуки. Кроме того, можно было уговориться с молчаливым услужливым солдатом, и он водил их ночью лугами, по задам города, в неряшливое предместье к плотным, мускулистым прачкам — женам других солдат, — которые с благодарностью принимали и такой доходец.
Итак, пленные офицеры спокойно жили за спиной у всех событий, постепенно связываемые дружбой, прикрывая корректностью все свои разногласия.
Однажды летним днем повели в этот лагерь лейтенанта Томана. Невольный страх сжимал ему сердце. Впереди, на горизонте, стояла черная туча, тянулась серым крылом к беспечному солнцу, иссушающим ветром продувала неглубокую улицу предместья. Трепетали акации за заборами, и по всей ширине улицы крутились за клубом пыли пожелтевшие листочки акаций, клочья сена и обрывки бумаги.
Всю дорогу, пока Томан в тоске своей шел под конвоем, он все думал о неопределенном обещании Мартьянова и утешал, убеждал себя, что вырвется из лагеря на свободу.
В низеньких сенях лагерной комендатуры Томан простоял довольно долго. Наконец вышел другой солдат и, поправив ремень на костлявых боках, вывел Томана на воздух.
Навстречу часто попадались знакомые фигуры, они с любопытством оборачивались, но Томан старался не смотреть на них.
У двери одного барака, выкрашенного в яркий желтый цвет, ждал радостный лейтенант Фишер. Без мундира, в одной гимнастерке, перетянутой ремнем, он стоял на пороге, как радушный хозяин, салютуя, вместо сабли, длинным чубуком. Шумно поздоровавшись с Томаном, он быстро вошел в маленькие сени, чтоб открыть перед новоприбывшим внутреннюю дверь.
Просторное помещение, в которое ступил Томан, на первый взгляд казалось пустым. Посреди,
Солдат, приведший Томана, пробурчал что-то, огляделся и вышел. Фишер первым долгом показал Томану кровать с туго набитым соломой тюфяком; эта постель единственная из всех светилась праздничной чистотой.
— Мы вам все приготовили. Наши места рядом. «Штаб» хотел объявить вам бойкот, но не решился идти против нас. А мы их не боимся!
Томан смущенно скользнул взглядом по сучковатым бревенчатым стенам в сторону, в темный угол, где на мгновенье блеснули чьи-то очки.
Под соседней кроватью стоял некрашеный сундучок с черной надписью: «Ян Фишер».
— Я учился с одним Фишером, Франтишкой звали, — рассеянно проговорил Томан, думая о человеке в очках, который только что удалился, хлопнув дверью.
— Это мой сундучок — сам сделал, — ответил Фишер. — А ушел сейчас Слезак — он немного трусоват, но ничего, привыкнет.
На середину комнаты вышел кадет с растрепанными волосами, ожидая, пока Фишер представит его.
— Это наш Горак. Хороший товарищ.
Рука Горака показалась Томану неуклюжей. Глаза его смотрели с выразительным молчанием. Этой руке и этому молчанию Томан отдался с явным смущением. К счастью, Фишер сейчас же повел его дальше.
— А здесь — резиденция наших: ка-дэ.
— Я их позову, — с готовностью вызвался Горак.
Фишер остановил его:
— Не надо пока — мы сначала представимся «штабу». Пусть тоже порадуются.
Фамилию какого-то растерянного человека, попавшегося им навстречу, Томан не расслышал. Две головы, склонившиеся над шахматной доской, поднялись поглядеть на них. Чьи-то тощие ноги, торчавшие из-под груды одеял на соседней кровати, поспешно спрятались. А в самом углу, недалеко от окна, обнаружили и источник невозмутимо разливавшегося по всей комнате голоса: там, перед мольбертом с холстом на подрамнике, торчала над палитрой совершенно лысая голова. Смешивая краски, обладатель лысой головы беспрерывно говорил что-то, обращаясь к обладателю тощих ног. Томану он подал испачканную руку, как бы сунув ее в щель между работой своей и речью, — осторожно, бочком. И в эту щель проникло одно лишь очень четкое слово:
— Ржержиха.
Напротив кадета-художника Ржержихи, в другом углу, была вторая дверь. Через нее Фишер вывел теперь Томана, чтоб показать другую половину барака. Двери перед ними открывал и закрывал за ними Горак.
Вторая комната была совершенно подобна первой, только светлее, потому что окна ее не заслонял соседний барак.
— Здесь живет наш профессор Петраш, — объявил Фишер еще перед порогом. — Говорит он мало, но уже завязал связи с Киевом.
Лейтенант Петраш был молодой стройный брюнет. Отложив книгу и откинув со лба длинные густые волосы, он сделал два шага навстречу вошедшим, не выпуская из рук карандаша.