Истоки
Шрифт:
Покрасневший Бугров злобно воскликнул:
— Что ж ты делаешь! Пугало я, что ли?
Арина закрыла глаза.
— Не троньте меня, барин…
— Да что я тебе делаю?
Слова его были раскалены добела и с трудом вырывались из горла.
— Ишь, какая… без мужа… красавица… а монашкой прикидывается…
Арина боролась, не глядя в лицо молодого человека. Она крепко стиснула зубы. От барина пахло духами. Арина отдирала от себя его пальцы и, морща лоб, все твердила:
— Барин, барин… Не надо,
— Ты здорова? — грубо брякнул Бугров, но под взглядом ее сейчас же виновато поправился: — Здорова, конечно… И хороша…
Голос его обжигал страстной настойчивостью.
Арина отвернула свое, тоже уже разгоревшееся, лицо. Сквозь завесу листвы посмотрела она на любопытную тропинку, убегавшую от нее вдаль. На ухе своем и на шее она чувствовала сильное, пахнущее тонким табаком дыханье мужчины. Сердце ее колотилось — покорное, беспомощное, готовое сдаться. Она перестала бороться и закрыла глаза.
Потом, когда она уже встала, не поднимая глаз от земли, слышала только, как бьется в висках и шумит в голове кровь.
Водяная гладь отражала солнце, его отраженный свет дрожал на лице Арины. Тишина отдыхала, а Арина была пьяна от великого страха.
— Вот видишь, — засмеялся Бугров, преодолевая смущение. — Молодой барин тебе мужа заменит. Хороша ты, красавица. Таких в деревне мало. Что? Надеюсь, ты барина за это не осудишь. А понадобится тебе пленный вместо старика — дадим. И в имении работать можешь. Я скажу Юлиану Антоновичу. Прощай, красавица!
И когда Арина ушла по тихой тропинке, раскачивая широкой юбкой, Бугров растянулся навзничь на зеленой траве, закурил папиросу и долго смотрел в синее небо над греющимся под солнышком лесом. Спокойная вода метала нежно-дрожащие блики в полнокровную, умиротворенную тишину. По жилам Бугрова растекалась мягкая, теплая усталость.
Беранек, заметив на тропинке Арину, сияя, пошел ей навстречу.
— Ну, как?
Но Арина спешила и лишь коротко ответила ему что-то с сосредоточенным выражением на лице. Беранек крикнул ей вслед:
— До свиданья! Я приду вечером. Скажи Тимофею!
Позже, когда он вез Бугрова домой, Беранек рад был излить благодарность, распиравшую его; но так была она велика, что подавляла собой все слова. А Бугров, лениво откинувшись в коляске, тоже молчал и лишь мечтательно глядел на дорогу.
Дома Бугров охотно позволил высадить себя и на прощанье протянул ошеломленному Беранеку пятирублевую бумажку. В ответ на горячие изъявления благодарности он сердечно и растроганно похлопал пленного по плечу:
— Это тебе за хорошую службу, за компанию… Увидимся через год!
Он еще раз хлопнул Беранека и совсем расчувствовался.
— Если что понадобится, Иосиф, пиши! И если тебе по душе — служи, сколько хочешь.
Беранек, поедая глазами Бугрова, живо чувствовал тяжесть своей
Он едва удержался, чтоб не выразить это новое чувство долга в словах: «И никаких забастовок и скандалов!»
Выражение Беранековых глаз напомнило Бугрову о его собственной доброте, и чувство это было сильнее незначительного угрызения совести. Если б не завтрашний отъезд, Володя был бы доволен сегодняшним днем и весел. Было ему легко, как после купанья.
Весь вечер он был особенно нежен к Зине и остро ощущал ее девическую чистоту. Сегодня он восхищался ею. И благодарил судьбу за то, что она поднимает его над грязью животной любви, в какой погрязли людишки там, глубоко под ними, и какую он сам испытал сегодня.
А Зина вздрагивала от вечерней прохлады, от прозрачной грусти последней перед разлукой лунной ночи, и чистое благовоние ее волос наполняло ноздри Володи.
43
Тотчас по отъезде Володи Бугрова полковник Петр Александрович известил о своем намерении прибыть в Обухово.
Бауэр позаботился о том, чтобы все пленные узнали: едет воинский начальник и владелец этих мест.
Юлиан Антонович сообщил о том же пленным офицерам, затем заглянул в коровник и поехал в поле, где мирно разъяснил недавним бунтовщикам обязанности всем довольных пленных, объявив, что никто не будет обижен.
Чехи многозначительно заулыбались, сосед подтолкнул соседа. Гавел сейчас же выскочил с предложением не сдаваться, что было, однако, с неожиданной твердостью отвергнуто Завадилом, и с чем, к изумлению Гавла, согласились остальные — кто молча, кто с некоторой досадой:
Иозеф Беранек, на которого в эти дни приказы так и сыпались, постепенно превращался под их градом в монолитную каменную глыбу. С тяжеловесной преданностью ловил он каждый знак Бауэра и, сжав губы, исполнял все поручения. Он ни с кем не разговаривал, даже когда помогал подновлять таблички с фамилиями на нарах, где спали чехи, убирать и чистить помещение. Не обращал он внимания и на враждебные усмешки.
Петр Александрович прибыл в Александровское около полудня. Валентина Петровна, хотя и она не могла не заразиться той скукой, какой томилась Зина после отъезда Володи Бугрова, встретила отца без радости. Впрочем, Петр Александрович и сам приехал в необычайно скверном настроении.
По дороге он видел поле погибшей пшеницы, где местами уже зазеленели сорняки; видел черно-пепельные пятна на месте сожженных крестцов; и он унес в свою комнату молчаливую, окаменелую злобу на то, что снова исподволь накапливалось под растрепанными крышами изб по берегам крестьянского мира.