Истоки
Шрифт:
Шестак взял фуражку и без единого слова в негодовании вышел. Вурм за его спиной строил смешные, злорадные гримасы.
— Кто прислал газеты? — тихо спросил Мельч.
— Лейтенант Томан.
— О господи, хоть бы другой кто! Откуда же это он — из лазарета? Или из сумасшедшего дома?
Мельч старался подчеркнуть, что он вполне спокоен, и был сдержан и скуп на жесты.
— Впрочем, не он их печатает, — заметил Мельч. — Но если Томан умышленно послал эти газеты, — значит, он на них похож или они похожи на него. Нелепость! Сколько-нибудь серьезную политику можно проводить
— Это верно, — охотно подтвердил Бауэр, сбитый с толку тоном Мельча, и собрался даже в доказательство этого показать ему газету.
— Тем не менее листок-то подстрекает именно к этому, — удержал его руку Мельч.
— Сами-то подстрекатели из воды сухими выйдут!
— Вот такие безмозглые радикалы — вернейшая опора австрийского правительства. Работают на прусского короля — создают предлог для преследования целой нации, для конфискации национальных богатств…
Тут Грдличка решительно фыркнул и сдал карты.
— Никто не примет всерьез листок, выходящий в России. Пан учитель, не угодно ли карту?
Мельч погрузился в изучение своих карт, расправив их веером, причем рассеянно цедил сквозь зубы:
— Да… А людям читать не давайте! Народ — что стадо овец… за всяким бараном побежит. Дома у них — семьи, имущество… Нельзя… ставить на карту национальное имущество. Национальное богатство — основа… национальной свободы…
Бауэр отказался играть, и Грдличка пригласил Шестака. Однако не отпустил он и Бауэра, когда тот собрался уходить. Для него велели принести чаю с белым хлебом.
Вурм скоро вошел в азарт; Бауэр молча заглядывал ему в карты, а сам думал, что, пожалуй, все-таки надо было уйти.
Так он против воли досидел до тех пор, пока не вернулся старый Кршиж. Гох уклонился от вторичной встречи с Бауэром — он прямо прошел в соседнюю комнату. Во всем поведении Кршижа читались демонстративное безучастие и враждебная бесцеремонность. Он разделся, словно был один в комнате, и улегся спать.
Тут только Бауэр, смущенно извинившись, поднялся. Никто его больше и не удерживал. Грдличка, увлеченный игрой, с неискренней слащавостью просил его заходить еще. Но когда Бауэр стал собирать газеты, которыми успели завладеть младшие офицеры, Вурм крикнул:
— Оставьте их у нас!
А Мельч, не отрываясь от карт, бездумно бросил:
— И если еще получите — приносите…
Но тут на угловой койке подскочила, будто ужаленная, лысая голова Кршижа.
— Сюда не носите, я не желаю! — брякнул он враждебно.
Мельч и Вурм расхохотались. Вурм к тому же еще ободряюще подмигнул Бауэру и двум молодым нахмурившимся офицерам.
— А я желаю! — воскликнул он. — Я — за свободу! Пусть борется за нее, у кого смелости хватает. Ах, отче, почему бы нам и не перенять чешский образ мыслей!; Я — «за».
— А мне это надо читать по долгу службы, — добавил
Бауэр холодно улыбнулся. Когда он выходил, в кухне гремели посудой.
За углом дома — уже в темноте — его догнали двое молодых кадетов, мало ему знакомых. Запыхавшись, они просили Бауэра обязательно принести им новые газеты; о Кршиже и вообще обо всех старших они говорили с гневом и презрением.
Группу Гавла, с Завадилом в центре, Бауэр застал еще в сборе. Они сидели в углу двора и строили планы на ближайшие дни. Как только Бауэр, разочарованный до глубины души офицерами, подсел к этим отныне единственным своим единомышленникам, на небе заиграло бледное зарево, бросив отблеск на их лица.
— Пожар! — крикнул Гавел.
Через минуту все были в воротах. Опустел и коровник. Силуэты пленных вырисовывались в темноте на поленницах, на крыше пристройки. С крыши, на фоне озаренного неба, были видны косматые очертания кустов и рощи.
Горело, по меньшей мере, в двух местах.
Гавел заговорил первым.
— Вот тебе и «гей, славяне», — вздохнул он и плюнул.
— Кто это? Зачем?
Ошеломление лишило их дара речи.
40
Пленные чехи, которые больше всех переругивались с добродушными и неуклюжими русскими солдатами, когда их поднимали по утрам, а потом неохотно плелись в хвосте колонны, в то утро были на ногах первыми и двинулись в поле впереди всех. Гавел и Райныш стали как бы ядром оживленной кучки. Надежды на успех невольно прорывались в их разговорах. Надежда порождала множество вопросов, на которые добродушный конвойный отвечал шуткой:
— Все будет, и смерть будет. Будут когда-нибудь вам и деньги. Пишут ведь мастера-счетоводы! В конторах-то все записывают, как и на небе записывают наши грехи.
Часть пленных осталась у паровой молотилки возле ворохов свежеобмолоченной соломы; дымок молотилки поднимался над росистыми купами вишневого сада, смешиваясь с утренним туманом. Остальные пленные, и чехи в их числе, двинулись дальше. На ржаном поле ждала погрузки вереница господских и крестьянских телег. Кучка мужиков брела к соседней полосе сжатого овса.
Общая тайна и вера в успех подхлестывали энергию чехов. Работали весело, шутки так и сыпались. Гавел и Цагашек, переглянувшись, незаметно стали справа и слева от Гофбауэра и такой задали темп, что тщедушный немец совсем выбился из сил. А они еще подгоняли его, крича:
— Форвертс, форвертс!
На все протесты изнемогающего Гофбауэра они отвечали лицемерным удивленьем:
— В чем дело? Мы не виноваты, что война и что в плену такие порядки!
Чехи помирали со смеху.
Перед обедом приехал на поле Юлиан Антонович, и это отчасти спутало их планы. Однако все твердо стояли на том, что дело надо сохранить в тайне от прочих пленных.
После обеда Гавел и Райныш вдруг оставили работу и без всяких объяснений пустились через поле ко двору. На крики пораженного солдата-мордвина они лишь прибавили шагу, пряча смех в груди. Их товарищи обступили мордвина, стараясь уговорить его не волноваться.