Истоки
Шрифт:
— Проклятый немец! Земли ему, вишь, мало! Ну и дали бы ему из барской — у них много! Был бы мир, да и нам бы осталось. Всю-то и не вспашешь.
— Не хотят вот немцу ее отдавать… так он сам берет. А только скажу, коли нахватает мужицкой земли — не проглотит, подавится!
— До нашей, мужицкой, не допрет. Подавится! Малым куском русской земли подавится вместе со своим Вильгельмом.
— Хе-хе, русских-то и Вильгельму не сожрать!
— Хо-хо, на здоровье!
— Мужик всех хлебом кормит. Не немец — свои мужика-то
— Ха-ха! Нет, не дадут они мужику царем быть! Ха-ха! Сами все сало подъедят…
— И бражку выхлещут…
Тимофей встал, послонялся вокруг печи, да и махнул только рукой:
— Эх!
Усевшись на место, он воскликнул:
— А что, детушки, это знаете —
В борьбе обретешь ты право свое…Хе-хе! Ну, пейте, гости дорогие! Выпили еще квасу.
— Умный от умного учится.
— Верно.
Беранек, допив квас и съев свой хлеб, собрался уходить. Но мужики дружно удержали его.
Русобородый, с улыбкой во все лицо, сбегал домой и принес большую зеленоватую бутылку водки.
— Чтоб перед дорогим гостем лицом в грязь не ударить, да и царского воина почтить, — сказал он.
Водку он налил всем в квас.
Тимофей смеялся одними уголками глаз и приговаривал:
— Пейте на здоровье!
Арина вскипятила чаю в большом горшке. От водки, от жарких взглядов, от тесноты избы разгорячились мужики. Их добродушным смехом вскоре заразился и Беранек, и его всего заполнило приятное чувство беспечности.
Над лампой кружилась мошкара, на почерневших бревенчатых стенах сидели и медленно ползали тараканы. Возле печи чернел жирный, как косточка сливы, прусак. Изба будто вспухла от тепла. В этой духоте мужики пили все больше, потели и терпеливо вытирали лбы и бороды. Арина, сидевшая в углу у печи, только пригубила.
Теперь громко и обстоятельно стали рассуждать про войну и про землю.
— Ох, эта война! Черт бы ее побрал!
— Немец! Это верно, без земли-кормилицы не проживешь.
— А вот в Сибири, говорят… В Сибири…
— Ну и говорят… мало ли глупостей говорят! Ни царь, ни господа наши земли немцам добровольно не дадут. Это уж точно. Они ее и мужику-то не дадут. Для себя держать норовят!
— Верно! Хе-хе! Царь-то только свое и защищает…
— Мужицкой кровушкой…
Под конец Тимофей кричал, словно бранился с кем-то:
— А земля… она ничья! Я говорю — земля, она божья!
— Эх, война… Эх, земля… Эх, беда!
Когда от косматых голов всех трех мужиков повалил пар, они взялись испытывать крепость своих ног. Поочередно топали по земляному полу, вздымая пыль.
— А я, — орал Тимофей, охваченный внезапной храбростью, — я, царский солдат… я еще и маршировать могу: ать-два!.. Левой, правой… Левой, правой… На пле-чо! Эх, черт! Батюшка-царь зовет! А я… я еще могу! Хе-хе! Могу!
Тут
В его отсутствие гости пристали к Арине:
— Эй, баба! Хозяйка! Гляньте, да она спит!
— Вставай! Устала? А что запоешь, как одна останешься?
Сонная Арина подошла вытереть залитый стол; русобородый шлепнул ее по полному бедру, ущипнул.
— Что тогда запоешь, а? Ничего, молодая баба с голоду не помрет! Ха-ха-ха! Найдется который-нибудь, приласкает. В тепле приласкает! Да накормит получше, чем царь Тимофея. Ха-ха!
— Накормит да наполнит! Хе-хе-хе!
— А солдаткам, Аринушка, царь, за заслуги ихних мужей, пленных дает! Бери вот этого, Аринушка! Ха-ха-ха!
Глухие стены избы сотрясались от мужицкого хохота, Хохот выплеснулся через окна во двор. И там его поглотила тихая безбрежная ночь.
Тимофей вернулся не скоро и еще с порога понес что-то несообразное о том, как он воевал в японскую войну. Видимо, на вольном воздухе от водки его окончательно развезло. Туман застилал ему глаза, и потому Тимофей кричал:
— Я на самом краю света побывал! Видел желтых обезьян, они и говорить по-человечески не умеют! Хе-ху! Ох, и пошалили же землячки! Пошалили с барами-господами! Хе-хе! И с генералами… с их пре-вос-ходительст-вами! По рожам, по сытым… Ха-ха! Э-эх, и помещикам… Жару поддали! Свечку им воз-жгли… у-у! И черту и богу…
Горело! Горело в мужицкой груди! Сердце мужицкое горело!
Приятное тепло охватило Беранека; лень было вникать в смысл и бессмыслицу мужицких речей. Ему хотелось спать, и дружный хохот доходил до него сквозь туман, как музыка, как колыбельная.
«Сознательные», — вдруг вынырнуло слово из розовой мглы.
С чем-то связалось оно в его мозгу. Ожило.
— Созна-тель-ные! — закричал Беранек. — Мы! По-мо-гаем!
— Это ничего, — утешил его коричневый мужик. — И у нас такие были и есть, есть и будут! Ничего… И будут! А ты — брат… Хотя и австрияк…
Русобородый бил Беранека по плечу и кричал фальцетом:
— Он свой… хрестьянин!
— Да… христианин, — бормотал Беранек; он смутно различил Арину и обнял Тимофея.
В ночной час мужики поднялись и потащили из избы на двор спутанный клубок пьяных речей. Беранек шатался меж них, он видел и слышал только русобородого, который шел с Тимофеем.
— Иди! — говорили рядом с Беранеком кому-то. — Ступай, покуда в лаптях! Как мужик к своему барину!
Черт с ним! Он должен тебя защитить! Проклятые… Упыри! А ты сходи-ка…
Тимофей отбивался от Беранека, размахивая руками. Смотрел пьяными глазами, но взгляд этот был как ночь. Черный, зловещий.
— Иди, иди! — повторял за мужиками Беранек, сам не зная зачем. — К барину, к молодому! К хорошему… к Бугрову!