Истоки (Книга 1)
Шрифт:
Смерть Кости круто повернула в душе Лены тот стержень, на котором держались ее понятия о героическом и будничном.
Теперь с подругами Лена встречалась редко: раздражало их веселое щебетание о том, какие они умные, в какой техникум пойдут и кем будут, кто кому нравится, кто кого обогнал в плавании. Не желая никому нравиться, она перестала встряхивать головой. Альбом с героическими физиономиями артистов сожгла, растапливая во дворе печку.
Жалко было мать. Постарела Любовь Андриановна, тихой, невыплаканной тоской темнели провалившиеся глаза, голос звучал хворо, нерешительно,
Горькой жалостью жалела Лена невестку...
Как-то за чаем Светлана мрачно поглядывала на Александра и Лену; они, усадив между собой Женю, горячо шепотом спорили.
– Если Гитлер полезет, рабочие свергнут его!
– говорила Лена.
– И дня не продержится, паразит припадочный.
– Заладила, как поп на клиросе! А дядя Матвей другое говорит: стоит заиграть военному оркестру, как у немца вырастают рога бодливого животного, копыта выбивают такт марша "Дранг нах Остен!".
– Ты с ума спятил!
– выкрикнула Лена, вскакивая.
– Посмотрите на него, мама! Как смеешь оскорблять немцев? Знаешь, кого они дали?
– О чем молодое поколение?
– спросил Денис.
– Папа, Санька наш заразился от Рэма. Гнусно думает о рабочем классе Германии. Не верит, что они готовы умереть за Советский Союз. А я верю им, как тебе, как маме!
– Лена нагнулась к брату, упираясь лбом в его лоб. Знаешь, кого немцы дали?
– Многих и даже Гитлера. Дали много, а взяли того больше. Не оскорбляю, а сожалею: народ-вояка, а головы нет - коммунисты перебиты. Немцы попрут. А мы будем лупить каждого, токарь это или пекарь. Верно, Женя?
– спросил Александр.
– Верно! И я сам пойду на фронт. И отомщу за отца!
– Ты будешь делать, что захочу я! По дорожке Крупновых не пущу. Уедем в деревню. Будешь учителем... Учителей не берут на войну, - быстро заговорила Светлана звенящим голосом, злобно поглядывая на Александра.
– Напрасно, Светлана Макаровна, вешаешь лапшу на его мозги. Он должен отомстить за отца. Это его право, - сказал Александр.
– Не смей кружить голову моему сыну! Не дам вам сына, не дам!
– Света, да что ты? Одумайся, что ты говоришь, - тихо сказала Любовь Андриановна.
– Вы, мамаша, невозможная мечтательница. До старости в облаках летаете, - сказала Светлана.
– А люди кругом живут для себя. Для них идея - вроде "господи помилуй". Я ведь все вижу и знаю.
Светлану не перебивали: наконец-то заговорила, а то все молчала, оглушенная несчастьем.
– Мне даже обидно за Юру, - продолжала Светлана.
– Столько лет ждал эту самую Юльку... Она небось не больно монашничала... рот не разевала. Ухари - отруби да брось - что Рэм, что Юлька. Смеется она над тобой, Юрий Денисович.
– Пусть смеется, все равно нельзя обрубать, - вдруг определенно и решительно сказал Александр.
– Мне так эта Юлия понравилась больше всех. Не раз встречал ее у Рэма в общежитии. Меня тянет к Солнцевым, да. Пусть у Рэма душа косорылая, может, и у сестры его... взял черт бредень, перепутал,
Мать и отец переглянулись.
Юрий спокойно выдержал взгляды родных.
– Не любит она тебя, - сказала мать, - ну и мудрит.
Юрий взял суховатую, со вздутыми венами руку матери, потерся о нее щекой.
– Мама, вы не все знаете... Да и я не все знаю. Незрелую рябину не ломают.
– Вот как! Тогда горшок об горшок - и врозь, - сказал отец.
– На родителя оглядывается она? А родитель-то пухнет. Не из того металла. Под блюмингом давно не был. Пустота внутри. Коррозии подвержен. Спроси у матери, как мы с ней...
Лене очень понравился ответ Юрия:
– Вы с маманей... У вас одно сердце.
"Молодец! Правильно!" - подумала Лена. Она встала, подошла сзади к Юрию, обняла его и спросила шепотом:
– И обрубить нельзя?
– Не разжимая рук на его шее, заглянула в глаза.
– Нельзя, значит...
– Помяните мое слово, батюшка, - обратилась Светлана к свекру.
– Сашу тоже испортите. Замечтается и не заметит, как закрутит его эта хитрюга толстомясая, Марфутка Холодова. Да что, неправда, что ли? Юрий не клюнул, теперь Сашу обрабатывает. Миша почему не живет с нами? Фантазия одолела. И Костя был такой же: у меня одна пара туфель, а он только и знал, что самолеты, да книжки, да мировые вопросы. Женя пожил у вас - испортился. Выдумал испанок, стихи чудные. Пока не поздно, я возьмусь за него: пусть без воображения идет в жизнь.
– Нет, мама, хитрить я не умею и не буду! У каждого своя судьба. Пусть девчата учат, а мужчины должны защищать Родину. Если ты против меня, то я могу... я хочу, чтобы ты была... чтобы я мог тебя любить... тяжело, когда не могу...
Со страшной силой закипели в сердце Светланы и давняя досада на сына за его непонятную, чужую душу, и раздражение против Крупновых. Обманули ее этот дом, этот сад, эти здоровые, веселые люди, сулившие ей покой...
– Женьку и Коську я вам не отдам! Пусть без них пролетарии всех стран соединяются. У вас жить - как на большой дороге: того и гляди, под колесо попадешь!
– звенящим голосом говорила Светлана.
– Даже кошки защищают своих котят, а вы суете детей в самый огонь: "Не жалей себя, погибай за идею!" Вы погубили Костю! Где он? Вернет ваша Испания его?
– Голова Светланы, как срубленная, упала на стол.
Женя стал утешать ее, гладить голову. Вдруг мать вскочила.
– Молчи, юродивый!
– крикнула на Женю и ударила его по щеке.
Крупновы молчали, только Денис, уходя, сказал:
– Дура ты ясаковская.
Светлана, бледная и опустошенная, глядела в самовар на свое уродливое отражение.
– Господи, какая я несчастная!
– она непривычно перекрестилась, встала и шагами беспредельно уставшего человека ушла.
– Папа, может быть, вернется, - сказал Женя.
Никто не обратил внимания на слова мальчика и на то, как заискрились надеждой его глаза, вдруг страшно повеселевшие.