Исток
Шрифт:
— Буду весьма рад оказать вашему превосходительству гостеприимство и на более длительный срок!
— Сожалею, но дела уже в самом скором времени призовут меня в столицу. Там сейчас начались такие перемены, что было бы непростительно не присутствовать при них. Убери посторонних с причала, дорогой Никифор, и прикажи подать к трапу две крытых повозки.
— Охрана потребуется? — деловито поинтересовался стратиг.
— При этих особах будет своя охрана.
— Куда прикажешь доставить их?
— В монастырь Святой Фёклы. Под строгий надзор. Выходить за ворота
— Будет исполнено, — с пониманием кивнул Никифор. — Как обычно...
— Не было ли каких-нибудь новостей о судьбе сурожских монахинь, пленённых тавроскифами? — озабоченно вопросил протоспафарий Феофилакт.
От архиепископа Василия стратиг узнал, что одна из молодых монахинь приходилась протоспафарию Феофилакту дочерью, и потому он изобразил на лице искреннее сочувствие:
— Увы, никаких вестей... Словно они растворились в небе... Мы предпринимали всякие усилия, чтобы узнать хоть что-то о судьбе полонянок, но — увы... А теперь не угодно ли будет закусить с дороги?..
— Можно, — вставляя ногу в стремя, сказал Феофилакт. — На моего конюха дурно подействовала морская волна, зато теперь, когда у него под ногами земная твердь, аппетит разыграется не на шутку, не так ли?
Вместо ответа Василий изобразил постную улыбку.
Посреди уютного каменного дворика журчали струи фонтана, на ветвях деревьев в саду пели птицы, а на террасе, увитой виноградными лозами, у низкого столика возлежали Феофилакт и хозяин дома.
Неспешно текла послеобеденная беседа.
Отщипывая от пышной пресной лепёшки крупные крошки, Феофилакт бросал их расхаживающим по двору павлинам и вполголоса задавал вопросы:
— Что за племена кочуют вблизи границ фемы? Какова их численность? Кто предводительствует в каждом племени?
Стратиг Никифор, судя по его виду, был человеком нрава кроткого и услужливого. Он то и дело заглядывал в глаза протоспафарию Феофилакту, словно старался угадать, какие именно ответы желал бы услышать столичный чиновник, и сбивчиво говорил:
— Э-э... Кочуют, да, кочуют вблизи фемы дикие турки... Обычно они подходят к Херсонесу в начале осени. Предводители их щеголяют в златотканых штанах. Превыше всего почитают огонь. В жертву богам приносят лошадей, быков, мелкий скот и жрецами своими ставят тех, которые могут дать верные предсказания о будущем...
— Ты знаешь имена предводителей хотя бы самых крупных племён?
— У них такие мудреные имена, что и не вымолвить! Право, язык сломать можно... И как только они сами выговаривают их?.. Ха-ха-ха!..
Приглашения к шутливому тону Феофилакт не принял.
— Пытался ли ты вступать в сношения в этими вождями?
— Безуспешно... Нынче... в сентябре прискакал один турок... Как раз, помнится, прошли обильные дожди, по дорогам не проехать ни конному, ни пешему, а тут является к городским воротам дикарь, и с ним две сотни вооружённых до зубов людей. Переполоху наделал!.. А оказалось, что намерения дикаря были заслуживающими
— Как его звали? — озабоченно хмуря брови, перебил не в меру разговорившегося стратига Феофилакт.
— Кого? Лекаря?
— Кочевника!
— A-а... Не помню. Может быть, Азадей, или что-то в этом роде. Дикарь!.. Но он поклялся мне, что ради выздоровления своей дочери ничего не пожалеет.
На террасу, услужливо склонив голову, вошёл раб и доложил, что пожаловал архиепископ Василии.
— Зови сюда святого отца! — обрадовался Никифор.
Феофилакт и Никифор поднялись со своих мест, почтительными поклонами встретили низенького толстенького архиепископа, вкатившегося на террасу подобно гладкому чёрному шару.
Ткнув пухлую длань в губы стратигу и его гостям, владыка Василий с блаженной улыбкой возлёг на ложе.
— Надеюсь, я не помешал вашей беседе?.. Господи, в нашем захолустье столь редко можно встретить образованных людей, что я, едва прослышал о вашем прибытии, немедленно велел оседлать своего мула, и вот я здесь, и даже без приглашения...
— Мы вам всегда рады, святой отец, — сказал Никифор. — А я как раз рассказываю протоспафарию, как турок привозил свою дочь, помните?
— Разумеется, хорошо помню... Ах, какой переполох наделал тот дикарь!.. Мы стали прятать в подземелье церковную утварь, горожане понесли в храмы детей, поднялись стенания...
— А что было с дочерью того турка? — спросил Феофилакт.
— Она умерла, — развёл руками Никифор. — И турок в тот же день увёз её тело в степь, чтобы поступить с ним по своему дикарскому обряду.
— Экая досада! — прищёлкнул пальцами Феофилакт. — У тебя была такая прекрасная возможность войти в сношения с предводителем сопредельного племени!..
— Но этот дикарь за все благодеяния не подумал даже поблагодарить... Он не заплатил ни обола моему лекарю, добросовестно пускавшему кровь, делавшему компрессы, припарки и прочие процедуры, — обиженно произнёс Никифор.
— Это ты!... — неожиданно возвысил голос Феофилакт. — Ты должен был осыпать золотом своих эскулапов, чтобы они из кожи вылезли, но поставили больную на ноги! Это ты в случае печального исхода должен был выразить своё самое искреннее, самое скорбное христианское сочувствие и в полной мере разделить с безутешным отцом его горе.
— Но я в глаза не видел эту дикарку... Зачем это мне? — тихо удивился Никифор.
— Это нужно не тебе, а империи... Заручиться дружбой одного варварского вождя, дабы через него привлечь на свою сторону всё его племя, чтобы затем нанимать на службу молодых мужчин, чтобы их оружием вносить раздоры в среду варваров и умело натравливать одних дикарей на других! Существует в этом мире целеустремлённость Добра, но гораздо сильнее проявляется целеустремлённость Зла. И её нужно поставить нам на службу!