Исток
Шрифт:
Сбросил Надёжа с плеч тяжёлую шубу, положил рядышком меч, закатал рукава красной рубахи и, поплевав на ладони, со всего маху вонзил топор в липу.
Удар глухо отозвался в сухом промороженном стволе. Самое время валить дерево — пока не пришла весна, пока не забродили в липе живые соки.
Подошли сзади лодейники, стали помогать Надёже: кормщик Ар пил умело застучал теслом, обходя липу по кругу, намечая, где рубить.
Умело врубились топорами ещё три лодейника.
В голых ветках липы посвистывал ветер, сыпал на плечи и головы лодейников комья снега, а они не замечали ни ветра, ни снега, только
По всей Руси стучали топоры и пели пилы, тяжко вздыхали кузнечные меха, ковались боевые топоры и мечи, на деревянные щиты натягивалась толстая бычья кожа.
Русь готовилась к большому походу.
Строились лодьи и сушились ржаные сухари, вялилась рыба и коптились набитые мясом и салом свиные кишки, строгались калёные стрелы и упражнялись под доглядом наставников молодые ратники — поляне и древляне, радимичи и дреговичи, уличи и тиверцы, бужане и северы. Каждый боярин должен был выставить в ополчение по сотне вооружённых лодейников, а бояре светлые — по две сотни, то есть по пять лодий, со всеми снастями и припасами.
Куда пойдёт ополчение, знали только старшие воеводы да светлые князья.
Пока корабельники ладили лодьи, пока бояре и князья готовили свои дружины к большому походу, Аскольд был занят делом незаметным, но от того не менее важным — по всей земле русской поскакали его гонцы, приглашая в совместный поход и степных венгров, и ильменских словен.
Расписывали гонцы несметные богатства Камской Булгарии, всем участникам похода сулили златые горы и вдоволь холопов.
Хазарскому же кагану через доверенных лиц было передано, будто нынче летом замыслил Дир овладеть всем низовьем Днепра, а если боги будут милостивы, то дойдёт киевская дружина и до самого Херсонеса Таврического, прозываемого Корсунью.
А императорским порубежникам, находившимся в Дунайской Болгарии, через моравских торговцев стало известно, что Дир собирается идти большим походом на море Хвалисское, воевать земли халифа багдадского, для чего и приготовляется новый большой флот.
Мало кто обратил внимание на то, что с рыночной площади княжеского Детинца неведомо куда исчезли медлительные и важные греки-менялы, а освободившиеся места тотчас же заняли не менее толстые и важные арабы в цветастых халатах и белых чалмах.
О судьбе Елпидифора, наверное, мог бы поведать князь Аскольд, но никто у него отчёта не спрашивал...
В прежние годы Киев жил размеренно и тихо, неторопливо и спокойно.
С утра горожане занимались делами, но ближе к полудню затихали молотки ремесленников, прекращались зазывные крики на торжищах, замирало всякое движение на нешироких улицах стольного града, и по обычаю весь Киев — и княжеская Гора, и простонародный Подол, — все погружались в сытый послеобеденный сон. На улицах и площадях в это время можно было увидеть бодрствующими разве что поросят да собак, и лишь изредка мог показаться то ли челядин, исполняющий давно просроченное поручение хозяина, то ли гонец из дальних краёв, то ли ходатай
Той весной Киев изменил прежней традиции — с рассвета и до заката работали бронники и оружейники, кузнецы и щитники, кожемяки и сапожники.
По всем дорогам мчались гонцы и поспешали обозники, доставляющие из боярских родовых усадеб оружие и всякие припасы, необходимые для дальнего похода.
Отправляясь в поход, каждый воин старался предусмотреть все невзгоды: укладывал в походный сундучок запас целебных мазей, бальзамов и повязок, в глубине души надеясь, что они ему не понадобятся. Припасал ремни и верёвки, которыми собирался вязать пленников.
Не княжеская дружина готовилась в дальний поход — она была малочисленна для нападения на Царьград, — поднималось ополчение союза родов и племён.
Из кривичских лесов и дреговичских болот подходили дружины, ставили шатры вблизи Киева, принимались за постройку лодий.
Великий князь Дир что ни день сам доглядывал за тем, как его воеводы и тысяцкие обучают молодых богатырей ратному делу.
— Глянулся ты князю Аскольду, пожелал светлый князь поставить тебя полусотником... Прежде, чем станешь им, предстоит тебе выдержать испытание... У тебя крепкая рука, верный глаз и мужественное сердце. Ничего не страшись, юныш, — говорил Надёжа, вороша угли в очаге.
Ждан согласно кивнул.
— Почему один зверь, поражённый добрым десятком стрел, всё-таки убегает от охотников, а другой падает замертво от единственного удара? Потому что порой стрелы попадают в такие места, где душа бывает лишь время от времени, а у иного зверя удаётся поразить именно то место, где содержится жизненная сила... Постарайся завтра не оплошать, нанести свой удар точно в душу медведю. Душа любого зверя содержится в крови, но бить нужно в сердце.
— Я знаю, — задумчиво подтвердил Ждан.
— Когда ты убьёшь медведя, я сделаю из его когтей славное зелье, которое защитит тебя от напастей, — пообещал Надёжа.
Замолчал боярин, погрузился в свои думы. А Ждан не отрываясь глядел на пламя, силился разглядеть душу огня, напитаться животворной силой предков.
Много вопросов роилось в голове Ждана, но Надёжа не мог ответить на. них, ведь он не был волхвом, как дед Радогаст.
Куда скрывается солнце на ночь?
Почему зимой день короткий?
Куда девается сила солнца в зимнюю половину года?
Кто отнимает у солнца его тепло?
Кто пользуется солнечной силой себе на пользу, но в ущерб другим?..
Свет и мрак — величайшие силы природы, и между ними ни на миг не прекращается единоборство.
Ничто не свершается без воли богов, значит, есть бог света и есть бог тьмы. Кто они, эти боги?
Похожи ли на людей? Где скрываются?
Едва уйдёт за край земли светило, затихает всё — и растения, и вся живность, и в такую пору кажется, будто весь мир помещается на зыбкой полосе между жизнью и смертью, между явью и марью... Только лютые звери да лесная нежить предпочитают тьму свету. А люди засыпают, отпускают свои души в полёт, чтобы с первыми утренними лучами вернуться к жизни.