Источник
Шрифт:
Как-то вечером в декабре Рорку позвонил Остин Хэллер и без всякого предупреждения объявил, что он должен сопровождать его в следующую пятницу на официальный приём, который устраивает миссис Ралстон Холкомб.
— Какого чёрта, Остин? Нет, — отказался Рорк.
— Послушай, Говард, ну всё-таки почему нет? О да, я знаю, ты не перевариваешь подобные штуки, но это ещё не основание. Я, в свою очередь, могу привести массу убедительнейших доводов, что идти надо. Этот дом — своего рода дом свиданий для архитекторов, и я знаю, что ты отдал бы всё за заказ на строительство —
— Конечно. Но я всё же не верю, что такого рода вечер может привести к какому-то результату.
— Но ты пойдёшь на этот раз?
— Почему именно на этот раз?
— Ну, во-первых, потому что эта чёртова кукла Кики Холкомб требует. Вчера она битых два часа уговаривала меня пригласить тебя, и из-за неё я пропустил ленч с приятельницей. Репутация Кики будет подмочена, если она не сможет заполучить в свой салон архитектора такого здания, как дом Энрайта. Она настаивала, чтобы я тебя привёл, и я ей обещал.
— Ради чего?
— Ну, если честно, то в следующую пятницу у неё ожидают Джоэла Сьюттона. Попытайся быть с ним любезным, даже если тебе противно. Практически он уже решил отдать свой заказ тебе, так, по крайней мере, говорят. Немножко личных отношений как раз то, что нужно, чтобы уладить это. Вокруг него трётся много желающих. Они все там будут. И я хочу, чтобы и ты там был. Я хочу, чтобы заказ достался тебе. У меня ещё лет десять не будет никакого желания слушать о гранитных каменоломнях. Мне не нравятся гранитные каменоломни.
Рорк уселся за стол и, чтобы успокоиться, вцепился руками в его край. Он был совершенно опустошён после четырнадцати часов, проведённых в конторе, и подумал, что, наверное, чертовски устал, но не в состоянии этого чувствовать. Он ссутулился в надежде расслабиться, но ничего не получалось; его руки были напряжены, а локоть дрожал непрерывной мелкой дрожью. Его длинные ноги были разведены в стороны, одна, согнутая, спокойно упиралась в стол, другая, свесившаяся через его край, нетерпеливо подрагивала. В эти дни ему было очень трудно заставить себя отдохнуть.
Он жил теперь в большой комнате в маленьком современном жилом доме на спокойной улочке. Он выбрал этот дом, потому что там не было карнизов над окнами снаружи и панельной обшивки стен внутри. В его комнате было мало мебели; она выглядела чистой, просторной и пустой; посетителям могло показаться, что они вот-вот услышат, как в её углах раздаётся эхо.
— Почему бы не пойти? Хотя бы раз, — настаивал Хэллер. — Вряд ли это будет так ужасно. Тебя это даже развлечёт. Ты увидишься там со своими старыми друзьями. Джон Эрик Снайт, Питер Китинг, Гай Франкон с дочерью — ты мог бы встретиться с его дочерью. Ты когда-нибудь читал, что она пишет?
— Я пойду, — внезапно согласился Рорк.
— Ты настолько непредсказуем, что даже бываешь иногда разумным. Я заеду за тобой в восемь тридцать в пятницу. Смокинг обязателен. Кстати, он у тебя есть?
—
— Энрайт человек весьма благоразумный.
Рорк ещё долго сидел за столом. Он согласился пойти на приём, потому что знал: именно там Доминик меньше всего хотелось бы встретить его.
— Нет ничего более бесполезного, дорогая Кики, — сказал Эллсворт Тухи, — чем богатая женщина, которая избрала своей профессией занимать гостей. И всё же всё бесполезное имеет своё очарование. Как, например, аристократия, одно из самых бесполезных явлений.
Кики Холкомб хитренько наморщила носик в гримасе лёгкого упрёка, хотя сравнение с аристократией понравилось ей. Три хрустальные люстры сверкали в бальном зале флорентийского стиля, и, когда Кики взглянула на Тухи, свет застыл, отражённый в её глазах, и они влажно заискрились в бахроме её густо напудренных век.
— Вы говорите отвратительные вещи, Эллсворт. Не знаю, почему я всё ещё приглашаю вас к себе.
— Именно поэтому, дорогая. Я полагаю, меня будут приглашать сюда, когда мне этого захочется.
— Что может с этим поделать слабая женщина?
— Никогда не спорьте с мистером Тухи, — произнесла миссис Гиллспай, высокая женщина с ожерельем из крупных бриллиантов, одинаковых по размеру с её зубами — она охотно демонстрировала и их, когда улыбалась. — Это бесполезно. Мы проигрываем, даже не начав играть.
— Спорить, миссис Гиллспай? — возразил Тухи. — В этом нет ни пользы, ни очарования. Оставьте это для умных мужчин. Ум не что иное, как опасное свидетельство слабости. Говорят, мужчины начинают развивать свой ум, когда терпят неудачу во всём остальном.
— Всё-то вы шутите, — произнесла миссис Гиллспай, в то время как её улыбка свидетельствовала о том, что она приняла слова Тухи за приятную для себя истину. Она с видом победительницы завладела им и отвела его в сторону как приз, украденный у миссис Холкомб, которая на минутку отвернулась, чтобы приветствовать новых гостей. — Но вы, умные мужчины, настоящие дети. Вы так чувствительны. Вам надо потакать.
— Я бы не стал этого делать, миссис Гиллспай. Мы бы этим воспользовались, а выставлять напоказ свой ум так вульгарно. Даже вульгарнее, чем выставлять напоказ своё богатство.
— Боже мой, как вы всё тонко понимаете! Нынче, как я слышала, вы считаетесь радикалом, но я не принимаю это всерьёз. Ни настолечко. Как вам это нравится?
— Мне это очень нравится, — заверил Тухи.
— Меня не проведёшь. Не можете же вы заставить меня думать, что вы из опасных людей. Опасные люди все грязные и говорят очень неграмотно. А у вас такой прекрасный голос.
— Что же вас заставляет думать, будто я тщусь стать опасным, миссис Гиллспай? Я просто являюсь — как бы это сказать? — той нежной вещью, которую называют совестью. Вашей собственной совестью, к счастью для вас, воплощённой в другом человеке и готовой принять на себя вашу озабоченность судьбой людей, чья доля менее завидна в этом мире. Так что вы сами уже свободны от этих забот.