Источник

Рэнд Айн

— Кстати, Питер, а когда вы намерены пожениться?

— Ну… вообще-то мы ещё не говорили об определённой дате. Понимаете, у меня столько всего произошло, а теперь и у Кэти есть своя работа и… Да, между прочим, — резко прибавил он, потому что эта работа Кэти без всякого на то основания нервировала его, — когда мы поженимся, Кэти должна будет отказаться от неё. Я её не одобряю.

— Я тоже не одобряю, — подтвердил Тухи, — если это не нравится Кэтрин.

Кэтрин работала дневной сиделкой в яслях при школе для бедных в Клиффорде. Это была её собственная идея. Она часто посещала школу вместе с дядюшкой, который преподавал там экономику,

и заинтересовалась этой работой.

— Но она мне действительно нравится! — воскликнула Кэтрин с внезапным возбуждением. — Я не понимаю, почему ты против этого, Питер! — в её голосе прорезалась резковатая нотка, вызывающая и неприятная. — Никогда в жизни я не чувствовала такого удовлетворения: помогать людям, которые беспомощны и несчастны. Я была там и сегодня утром — мне не нужно было идти, но я этого хотела, а потому забежала туда по дороге домой. У меня даже не было времени переодеться. Но это ничего не значит, кому интересно, как я выгляжу? — Резкая нотка в её голосе исчезла, она заговорила оживлённо и очень быстро: — Дядя Эллсворт, вообрази! У Билли Хансена болит горло — ты помнишь Билли? А нянюшки там не было, и я должна была прочистить ему горло эгриролом! Бедняжка, у него был ужасный белый налёт в горле!

Её голос, казалось, сиял, как будто она говорила о чём-то чрезвычайно прекрасном. Она смотрела на дядю. И Китинг впервые уловил в её взгляде чувство, которого ожидал увидеть. Она продолжала говорить о своей работе, о детях, о школе. Тухи внимательно слушал, ничего не произнося. Но серьёзность и внимание в глазах преобразили его. Насмешливая весёлость исчезла, он забыл о собственном совете и стал серьёзен, по-настоящему серьёзен. Заметив, что тарелка Кэтрин опустела, он просто предложил ей поднос с бутербродами, но при этом каким-то образом сделал свой жест жестом уважения.

Китинг нетерпеливо ждал, когда она хотя бы на секунду прервётся. Ему хотелось сменить тему. Он осмотрелся вокруг и увидел воскресные газеты. Этот вопрос уже давно засел в его голове. Он осторожно спросил:

— Эллсворт, что вы думаете о Рорке?

— Рорк? Рорк? — повторил Тухи. — Кто такой Рорк?

Слишком невинный, слишком обыденный тон, которым он повторил имя, с едва заметной презрительной интонацией в конце, позволил Китингу увериться, что Тухи хорошо знает это имя. Когда человек совершенно незнаком с чем-либо, он обычно не подчёркивает своё полное незнание. Китинг сказал:

— Говард Рорк. Помните, архитектор? Тот, кто строит дом Энрайта.

— О? Ах да, тот, кто наконец-то строит дом Энрайта. И что?

— «Кроникл» сегодня опубликовала его эскиз.

— Разве? Я ещё не просматривал «Кроникл».

— А… что вы думаете об этом здании?

— Если бы оно было значительным, я бы о нём помнил.

— Конечно! — Китинг с трудом выговаривал слоги, задерживаясь на каждом. — Это ужасная, сумасшедшая вещь! Ничего похожего мы не видели и не хотели бы видеть! — Его охватило чувство освобождения. Как будто он прожил всю жизнь, зная, что у него врождённая болезнь, и вдруг слова величайшего в мире специалиста открыли ему, что он здоров. Ему хотелось смеяться, свободно, глупо, не беспокоясь о собственном достоинстве. Ему хотелось говорить. — Говард — мой друг, — весело произнёс он.

— Ваш друг? Вы его знаете?

— Знаю ли я его! Господи, да мы вместе учились! В Стентоне. Господи, да он жил в нашем доме года три, я могу сказать вам, какого цвета у него

нижнее бельё и как он принимает душ!

— Он жил в вашем доме в Стентоне? — повторил Тухи. Он говорил с какой-то настороженной чёткостью. Его слова звучали кратко, сухо и бесповоротно. Как будто ломались спички.

«Всё это очень странно», — думал Китинг. Тухи задал ему очень много вопросов о Говарде Рорке. Но вопросы эти не имели смысла. Они были не о здании и вообще не об архитектуре. Это были бесцельные вопросы личного свойства. Непонятно, зачем было расспрашивать о человеке, о котором он никогда прежде не слышал.

— Он часто смеётся?

— Очень редко.

— Он выглядит несчастным?

— Никогда.

— У него было много друзей в Стентоне?

— У него никогда и нигде не было друзей.

— Сокурсники его не любили?

— Никто не мог его любить.

— Почему?

— Он порождает в людях чувство, что любовь к нему была бы наглостью.

— Он бывал на вечеринках, пил, развлекался?

— Никогда.

— Его влекут деньги?

— Нет.

— Ему нравится, когда им восхищаются?

— Нет.

— Верит ли он во Всевышнего?

— Нет.

— Он много говорит?

— Очень мало.

— Слушает ли он, когда другие обсуждают какие-то… вопросы с ним?

— Слушает… Но лучше бы не слушал.

— Почему?

— Это было бы не так оскорбительно — если вы понимаете, что я имею в виду. Когда тебя так слушают, ты понимаешь, что ему это совершенно безразлично.

— Всегда ли он хотел стать архитектором?

— Он…

— В чём дело, Питер?

— Да так. До меня только что дошло, что, как ни странно, я никогда раньше не спрашивал себя об этом. И ведь вот что странно: о нём так и спросить нельзя. Он настоящий маньяк во всём, что касается архитектуры. Ему это всё кажется таким чертовски важным, что он становится непохожим на нормального человека. У него просто нет никакого чувства юмора по отношению к себе вообще — вот вам пример человека без чувства юмора, Эллсворт. Даже вопроса не возникает, что бы он делал, если бы не хотел стать архитектором.

— Нет, — ответил Тухи. — Зато возникает вопрос, что бы он делал, если бы не мог стать архитектором.

— Он шёл бы по трупам. Любого и каждого. Всех нас. Но он стал бы архитектором.

Тухи сложил свою салфетку, хрустящий маленький квадратик ткани, у себя на коленях. Он сложил её аккуратно, сначала вдоль, потом поперёк, а затем пробежал кончиками пальцев по краям, чтобы сделать складку более острой.

— Вы помните о нашей маленькой группе архитекторов, Питер? — спросил он. — Скоро я закончу все приготовления к первой встрече. Я уже говорил со многими из будущих членов, и вам польстило бы то, что они сказали о вас как о нашем будущем председателе.

Они с удовольствием проговорили ещё с полчаса. Когда Китинг встал, готовясь уходить, Тухи вспомнил:

— Ах да! Я говорил о вас с Лойс Кук. Вы о ней скоро услышите.

— Большое спасибо, Эллсворт. Кстати, сейчас я читаю «Саванны и саваны».

— И?

— О, потрясающе. Знаете, Эллсворт, это… это заставляет осмыслить всё совершенно по-новому.

— Совсем иначе, — промолвил Тухи, — не правда ли? — Он стоял у окна, глядя на последние солнечные лучи холодного, ясного дня. Затем обернулся и предложил: — Чудесный день. Возможно, один из последних в этом году. Отчего бы вам не пригласить Кэтрин немного прогуляться, Питер?