Источник
Шрифт:
Китинг нетерпеливо ждал, когда она хотя бы на секунду прервется. Ему хотелось сменить тему. Он осмотрелся вокруг и увидел воскресные газеты. Этот вопрос уже давно засел в его голове. Он осторожно спросил:
— Эллсворт, что вы думаете о Рорке?
— Рорк? Рорк? — повторил Тухи. — Кто такой Рорк?
Слишком невинный, слишком обыденный тон, которым он
повторил имя, с едва заметной презрительной интонацией в конце, позволил Китингу увериться, что Тухи хорошо знает это имя. Когда человек совершенно незнаком с чем-либо, он обычно
— Говард Рорк. Помните, архитектор? Тот, кто строит дом Энрайта.
— О? Ах да, тот, кто наконец-то строит дом Энрайта. И что?
— «Кроникл» сегодня опубликовала его эскиз.
— Разве? Я еще не просматривал «Кроникл».
— А… что вы думаете об этом здании?
— Если бы оно было значительным, я бы о нем помнил.
— Конечно! — Китинг с трудом выговаривал слоги, задерживаясь на каждом. — Это ужасная, сумасшедшая вещь! Ничего похожего мы не видели и не хотели бы видеть! — Его охватило чувство освобождения. Как будто он прожил всю жизнь, зная, что у него врожденная болезнь, и вдруг слова величайшего в мире специалиста открыли ему, что он здоров. Ему хотелось смеяться, свободно, глупо, не беспокоясь о собственном достоинстве. Ему хотелось говорить. — Говард — мой друг, — весело произнес он.
— Ваш друг? Вы его знаете?
— Знаю ли я его! Господи, да мы вместе учились! В Стентоне. Господи, да он жил в нашем доме года три, я могу сказать вам, какого цвета у него нижнее белье и как он принимает душ!
— Он жил в вашем доме в Стентоне? — повторил Тухи. Он говорил с какой-то настороженной четкостью. Его слова звучали кратко, сухо и бесповоротно. Как будто ломались спички.
«Все это очень странно», — думал Китинг. Тухи задал ему очень много вопросов о Говарде Рорке. Но вопросы эти не имели
смысла. Они были не о здании и вообще не об архитектуре. Это были бесцельные вопросы личного свойства. Непонятно, зачем было расспрашивать о человеке, о котором он никогда прежде не слышал.
— Он часто смеется?
— Очень редко.
— Он выглядит несчастным?
— Никогда.
— У него было много друзей в Стентоне?
— У него никогда и нигде не было друзей.
— Сокурсники его не любили?
— Никто не мог его любить.
— Почему?
— Он порождает в людях чувство, что любовь к нему была бы наглостью.
— Он бывал на вечеринках, пил, развлекался?
— Никогда.
— Его влекут деньги?
— Нет.
— Ему нравится, когда им восхищаются?
— Нет.
— Верит ли он во Всевышнего?
— Нет.
— Он много говорит?
— Очень мало.
— Слушает ли он, когда другие обсуждают какие-то… вопросы с ним?
— Слушает… Но лучше бы не слушал.
— Почему?
— Это было бы не так оскорбительно — если вы понимаете, что я имею в виду. Когда тебя так слушают, ты понимаешь, что ему это совершенно безразлично.
— Всегда ли он хотел стать архитектором?
— Он…
— В чем дело, Питер?
—
что он становится непохожим на нормального человека. У него просто нет никакого чувства юмора по отношению к себе вообще — вот вам пример человека без чувства юмора, Эллсворт. Даже вопроса не возникает, что бы он делал, если бы не хотел стать архитектором.
— Нет, — ответил Тухи. — Зато возникает вопрос, что бы он делал, если бы не мог стать архитектором.
— Он шел бы по трупам. Любого и каждого. Всех нас. Но он стал бы архитектором.
Тухи сложил свою салфетку, хрустящий маленький квадратик ткани, у себя на коленях. Он сложил ее аккуратно, сначала вдоль, потом поперек, а затем пробежал кончиками пальцев по краям, чтобы сделать складку более острой.
— Вы помните о нашей маленькой группе архитекторов, Питер? — спросил он. — Скоро я закончу все приготовления к первой встрече. Я уже говорил со многими из будущих членов, и вам польстило бы то, что они сказали о вас как о нашем будущем председателе.
Они с удовольствием проговорили еще с полчаса. Когда Китинг встал, готовясь уходить, Тухи вспомнил:
— Ах да! Я говорил о вас с Лойс Кук. Вы о ней скоро услышите.
— Большое спасибо, Эллсворт. Кстати, сейчас я читаю «Саванны и саваны».
— И?
— О, потрясающе. Знаете, Эллсворт, это… это заставляет осмыслить все совершенно по-новому.
— Совсем иначе, — промолвил Тухи, — не правда ли? — Он стоял у окна, глядя на последние солнечные лучи холодного, ясного дня. Затем обернулся и предложил: — Чудесный день. Возможно, один из последних в этом году. Отчего бы вам не пригласить Кэтрин немного прогуляться, Питер?
— О, мне этого так хочется, — охотно откликнулась Кэтрин.
— Так что ж, давайте, — весело улыбнулся Тухи. — В чем дело, Кэтрин? Обязательно ждать моего разрешения?
Потом, когда они гуляли, когда они были одни в холодном блеске улиц, наполненных последними солнечными лучами, Китинг обнаружил, что вновь возвращается мыслью к тому, что всегда значила для него Кэтрин, — непонятное чувство, которое не посещало его в присутствии других. Он взял ее руку в свою. Она отняла ее, сняла перчатку и протянула ему свою руку обратно. Он вдруг
подумал, что, если долго держать руку в руке, они потеют, и, раздражаясь, зашагал быстрее. Он подумал, что вот они шагают вместе, как Микки и Минни Маус, и это, наверное, кажется прохожим смешным. Он встряхнулся и отогнал от себя эти мысли, потом взглянул на ее лицо. Она шла, глядя прямо перед собой на солнечный свет, он разглядел ее нежный профиль и небольшую складочку в уголке губ, она улыбалась тихой счастливой улыбкой. Он заметил бледный край ее века и подумал, не больна ли она анемией.