Истеми
Шрифт:
— Один процент населения, — уточнил майор.
— Примерно. В арсенале есть ядерное оружие, средства доставки любой дальности. Но в целом, Каганат — государство мирное и давно уже ни с кем не воюет.
— Однако территориальные проблемы есть…
Он знал, о чем спрашивал. Итиль, древняя столица Запорожского Каганата, пятьсот лет назад была захвачена словеноруссами. Но воевать Каганат не собирался.
Первые допросы были похожи один на другой. Как-то я проводил консультации для школьников. Им предстоял экзамен, и я их консультировал. Школьники задавали вопросы, я отвечал на эти вопросы, а они записывали мои ответы и снова спрашивали. Вот и первые допросы были почти
С Курочкиным я смог поговорить только через день. Курочкин — большой человек в наших небольших масштабах. Теперь он депутат, и лет пять назад был депутатом, а в промежутке — первым вице-премьером. Прошу прощения, нынче они пишут себя так: Первый Вице-Премьер-Министр. Этот роскошный титул — предмет тайной посмертной зависти всех Вице-Королей Индии. Сейчас у Курочкина доля в приличном банке, а на кормление ему дан какой-то фонд, через который в ветшающую украинскую промышленность закачивают дутые американские деньги.
Мне пришлось звонить ему из офиса. Это плохо. Раз в месяц наши боссы получают с узла связи полный перечень номеров, по которым звонили сотрудники. То же и с мобильными. Если заметят, что я два дня подряд набирал Верховную Раду, мне начнут задавать разные глупые вопросы. Но только, если заметят. Вероятность не так велика.
А, между прочим, я неплохо помню время, когда мне не требовалось сутками дозваниваться до Курочкина, когда я наизусть знал все телефоны, по которым мог его найти, а он так же твердо знал мои телефоны. Мы могли встретиться в любое время по любому поводу, а повод найти было несложно. Да мы его и не искали. Мы учились в одной группе, сидели за одной партой, сдавали экзамены по одним учебникам. Я звал его Куркин, а чаще просто Кур. Мы были влюблены в Наташу Белокриницкую, и шансы наши были равны. Нулю. И обыски прошли у нас одновременно, и арестовали нас в один день.
— Курочкин, — спросил я, когда нас, наконец, соединили, — ты письмо получил?
Он не спросил меня, что за письмо. Капризным голосом он сказал: «Так и знал, что это твои дурацкие шутки». И устало вздохнул. Такова, дескать, его нелегкая доля — всю жизнь терпеть меня и мои шутки. Труженик. Борец за благо народное. Жертва Давыдова.
Но письмо, значит, он тоже получил.
— Нет, Курочкин, это не мои шутки. Это кто-то другой пошутил. Я думал, ты что-то знаешь.
— Давыдов, — он убрал из голоса усталость, но капризные интонации сохранил, — ты, вообще, можешь представить, как я занят? У меня только на сегодня… — тут он шумно зевнул и привычно зашелестел своими депутатскими бумажками. Так, словно собирался огласить с трибуны полный перечень дел, назначенных на день.
— Все, все! Хватит! Верю! — перебил я, чтобы он и в самом деле не вздумал перечислять свои дела.
— А ты тут со своим письмом, — довольно закончил Курочкин.
— Письмо не мое, Юра. И текст — слово в слово…
— Ну да…
— Один в один. Я же его на память помню. Только дата изменена.
— Дату я заметил. Так это — не ты?
— Говорю тебе — не я!
Наконец, и он задумался, а тут, и правда, было о чем подумать.
— Скажи, Юра, а на какой адрес тебе пришло письмо?
— На мой ящик в Верховной Раде. А что?
— Посторонний человек при желании мог узнать этот адрес?
— Довольно легко. Это открытая информация.
— Так, может, ты ответишь ему? — спросил я Курочкина так просто и между делом, словно вовсе не за этим звонил.
— Я? Отвечу? Ты издеваешься, Давыдов?!
— Ну, представь себе, что это письмо от твоего избирателя. У тебя же есть избиратели? Одному пенсию неправильно насчитали,
— А третий присылает ультиматум…
— Кстати, уже четыре часа дня.
— Ну и что?
— Ты должен ответить ему до шести. У тебя два часа осталось.
— А третий, — взревел вдруг Курочкин, — присылает ультиматум, подписывается Императором Карлом и требует до шести вечера отвести войска… откуда он требует войска отвести?
— От Лейбаха…
— От Любляны, значит. И вернуть ему Истрию! Хорош я буду, если с моего адреса в Верховной Раде уйдет ответ на эту… это… Вот, слов нет, честное слово.
— Отправь с другого адреса, если все дело в этом…
— Не в адресе! Что ты дурака валяешь! — уже спокойнее буркнул Курочкин. Ты же знаешь, что не в адресе дело!
— Ну, хорошо. Давай подумаем несколько дней. Да? А потом свяжемся.
— Давай. Хотя… Ну, ты сам найдешь меня.
Видно, он хотел еще раз сказать, что ему это не интересно. Но не сказал. И хорошо, что не сказал. Я ведь знал, что интересно и важно. По-прежнему важно, хоть с тех пор, как все началось, прошло двадцать лет.
Я давно себе не верю. Не верю тому, что помню. Я знаю точно: все было не так… Но как? Я был бы рад, да, я хотел бы увидеть сейчас (только со стороны, невидимым соглядатаем из дальнего угла), что же происходило на самом деле. Еще раз услышать, о чем меня спрашивали и что я отвечал? Кабинет Синевусова с окном, выходящим во внутренний двор и безжизненный свет люминисцентной лампы в камере… Десятки раз я видел их во сне, сотни раз вспоминал. И всегда по-новому, всегда иначе. А ведь каждая минута допроса, каждый день, проведенный в стылом пространстве, вычлененном из остального мира бетонными панелями камеры внутренней тюрьмы, отличались от других минут и дней. И эти различия, иногда едва заметные, иногда громадные, давно затерты и закрашены вымыслом и снами. Слой за слоем ложились мысли о том, чего не было, но быть могло на воспоминания о том, что было, но чего могло не быть. И каждый новый слой в своем правдоподобии не уступал предыдущему, но превосходил его. Так что же я теперь могу и должен вспомнить? О чем меня спрашивали? Что я отвечал? Да был ли я там, вообще? И был ли Синевусов?.. Ну, он-то, положим, был.
Как были и другие. Во время допросов они заходили в кабинет Синевусова. Иногда, приветствуя вошедшего, майор вскакивал, стоял, дожидаясь позволения вновь умостить свой зад на мягкой коже кресла, и вернуться к работе. Но чаще просто вскидывал руку в дружеском приветствии, ласково и тепло улыбаясь. И так он вел себя не только с равными ему по званию майорами, но и с теми, кто уступал размерами звездочек на умозрительных погонах, (я никогда не видел Синевусова в форме) и с теми, у кого этих звездочек вовсе не было. Да и со мной он всегда держал себя корректно, даже дружелюбно. И неизменно сочился маслом.
Он подробно расспрашивал об Истеми, об отношениях, которые сложились у Императора Карла с Президентом Бетанкуром, об истории войн между Каганатом и Халифатами. Он расспрашивал о многом, а интересовало его все. Его вопросы часто удивляли меня. Удивляясь, я старался не подавать виду. Он же, напротив, живо реагировал на мои ответы, переспрашивал и уточнял одно и то же по два, по три раза. И всегда очень внимательно слушал. Он любил смотреть, как на школьных контурных картах я рисовал границы наших стран, как ползла жирная красная линия — след новенького польского фломастера, который он доставал из ящика стола специально для меня — то, совпадая с бледно-синим пунктиром европейских границ, то отклоняясь от него, рассекая по живому территории суверенных государств. Как-то за этим занятием застал нас генерал, начальник Синевусова. Мягким жестом он усадил вскочившего майора и велел продолжать допрос.