Испытательный срок
Шрифт:
Было больно. Глаза жгло так, что она не выдержала — заревела. Двуногий тоже страдал — бился, кричал. Но это хорошо: враг должен мучиться.
Потом все кончилось. Она стала двуногим, вселилась в его тело.
Сначала было очень непривычно. Всего две руки и две ноги, причем неполноценные — это она поняла сразу. И сжала кулаки, заскрипела зубами, зашипела, с жалостью глядя на свое бывшее тело: большое, прекрасное, наделенное всем необходимым, чтобы сражаться.
А перед глазами проносились десятки образов — воспоминаний ее добычи. Она видела двуногих, или людей, как эти твари называли
Она не выдержала и снова зашипела. Даже сородичи считали ущербным бывшего владельца ее нового тела. Она бы с радостью выбрала другую оболочку, побольше и посильнее, но создатели приказали вселиться в первого же попавшегося врага.
Пора было идти туда, где жили люди. Покопавшись в памяти жертвы, она узнала, что место это называлось деревней Чешуйка.
Первые шаги дались с трудом, она чуть не упала. Передвигаться всего на двух конечностях… Как глупо… Тем более, ноги оказались с изъяном: движения сопровождались болью и напряжением в недоразвитых мышцах.
Ее захлестнуло очередной волной злости. В горле заклокотало. Хотелось запрокинуть голову и зареветь — как прежде, громко и грозно. Но она сдержалась.
Пора отправляться…
Второй раз деревня показалась еще более странным местом. Повсюду большие короба из бревен, куда люди прятались, едва наступала ночь. Память жертвы подсказала, что короба назывались домами. В один и предстояло сейчас пройти. Теперь это ее жилище.
Людей на улицах было немного. Лишь человек семь стояли на открытом пространстве, окружив столб, на верхушке которого, натягивая цепи, рвались с жердей четыре крылатых твари. От двуногих врагов исходили недоумение, тревога, растерянность и страх.
— Матис!
Услышав крик, она повернулась. Матис… Память подсказала, что это не просто набор звуков. Это имя. Имя того, кто стал ее первой жертвой.
К ней спешил человек. Невысокий, толстый и грязный, с распухшим темным лицом. Разодранная рубаха открывала рыхлое волосатое пузо, которое тряслось при каждом шаге. Как только двуногий приблизился, она ощутила смесь мерзких запахов и брезгливо сморщилась.
Этого человека нужно было звать отцом. Он один из тех двоих, благодаря которым убогая оболочка, ставшая приютом для нее, появилась на свет. Второй, вернее — вторая, звалась матерью.
Перед мысленным взором возникло забитое существо, такое же неопрятное, как и отец. Оно жило в постоянном страхе и вызывало отвращение.
И ярость.
— Чего рожи корчишь?.. — прорычал отец, скалясь и тараща маленькие бесцветные глазки. — Где пропадал, гаденыш?!
Вновь воспоминания. Совсем свежие: несколько людей, похожих на Матиса — таких же мелких, только сильнее и без видимых изъянов, — стояли полукругом, усмехались, показывали пальцем. Потом один, бритый наголо, с лицом, покрытым странными светло-коричневыми точками, приблизился и толкнул Матиса. Тот пошатнулся и не удержал равновесия. Упал. А остальные повели себя странно — разинули рты, стали трястись, прыгать. Они смеялись. Над ним — Матисом. Точнее — над его уродством.
Подобное случалось уже не единожды. Дети — так в этом мире называли мелких двуногих — выслеживали Матиса, придумывали
Матис был слаб не только телом, но и духом. Он начинал плакать, что еще больше раззадоривало обидчиков, и убегал. Калека чувствовал себя хорошо только в одиночестве, а потому много времени проводил в зарослях у ручья. Там он слушал журчание воды, шелест листьев, голоса птиц. Там он успокаивался.
И там он встретил свою смерть.
…Боль выдернула из омута воспоминаний.
Она обнаружила себя на земле. Отец Матиса нависал над ней и злобно сопел.
— Отвечай, когда спрашивают, — прорычал он. — Кто позволил тебе уйти незнамо куда? Соображаешь, нет? Не видишь, что творится?
Отец Матиса выпрямился и указал на столб, к которому были прикованы четыре темные туши с крыльями. Они по-прежнему рвались, стремясь улететь, но цепи, прикрепленные к жердям, держали крепко.
— Послушай, Трамбр, — пророкотал крупный человек с гривой черных волос и круглым морщинистым лицом. У него были очень странные глаза — разноцветные. — Не смей так обращаться с мальчиком…
Он двинулся на отца Матиса. Тот ссутулился, глядя на великана со страхом и злостью, и стал пятиться.
— Простите, староста Тагр, — процедил он. — Не сдержался. От страха все, вы же понимаете. Вон, что делается, — грязный палец указал на столб. — А этот выро… Матис мой пропадает неизвестно где. На полчаса выпросился, воздухом подышать — и с концами. Жена, Райза, в слезы, ну я и кинулся искать. Всю деревню оббегал — нет его. У меня уж сердце отцовское заболело… И вот он объявляется, как ни в чем не бывало. Морщится, лицо воротит. Я и…
Не договорив, отец Матиса ухватил ее за плечи и рывком поставил на ноги.
— Домой пойдем, с вашего позволения, — он слегка наклонил плешивую голову.
— Идите, — пробормотал староста Тагр, пристально глядя на него.
…С тех пор небо темнело уже дважды. Сейчас близилось утро, и она лежала на лавке, слушая, как храпит отец Матиса.
В доме стоял тяжелый кислый запах пойла, к которому то и дело прикладывался грязный толстяк. Нескольких глотков этой дряни хватало, чтобы он начинал вести себя странно. Шатался, горланил песни, грохал кулаками по столу, лавкам или стенам, тянул руки к Райзе — матери Матиса. Та выворачивалась из потных объятий мужа, называла его «скотом», «мразью» и еще много как. Трамбр в ответ либо смеялся, либо тоже начинал ругаться, приходя в еще большее бешенство. Матиса он именовал «выродком».
Она сразу поняла, что Трамбр ненавидел сына-калеку. А Райза… Быть может, она и любила Матиса — когда-то. Сейчас этой забитой и неопрятной женщине было плевать на все: на зарастающий грязью дом, на мужа, что травился дешевой выпивкой и распускал руки, и на Матиса, которого жалели взрослые, а сверстники считали недочеловеком.
Близилось утро. Скоро солнечный свет заползет в давно не мытое окно, скользнет по покрытым копотью, облепленным паутиной стенам, заплеванному Трамбром полу, убогой мебели и посуде, в которой черствели и кисли остатки скудного ужина…