Испытания

Мусаханов Валерий Яковлевич

— Это нормально, на ходу будет в самый раз. Ну-ка, прогазуй, — Яковлев склонился к облицовке мотора. Володька легко, одним прыжком вскочил в тесную кабину и дал газ. Над тихой безветренной трассой разнесся рев гоночного мотора.

Яковлев, наклонившись, слушал этот рев, потом махнул Володьке рукой, и тот сбросил обороты.

Все закурили. Кто-то спросил:

— Ну что, прогоним разок?

— Может, сядешь Гриша? — предложил Володька.

Яковлев оглянулся на девушку и ответил:

— Нет уж! Тебе гоняться, ты и езжай. Дайте секундомер, буду рекорд фиксировать. Только ты не очень, сначала

тихонько.

Володька кивнул ему из кабины, достал из-под ног шлем и очки.

Яковлев отошел и встал рядом с Аллой, держа секундомер в раскрытой ладони.

— Вот мы с вами будем судьями. Если проскочит круг минуты за две, то значит — нормально.

— А какая это будет скорость? — спросила она.

— Сотня, — ответил Яковлев и крикнул: — Въезд на трассу перекрыли?

— Перекрыли, — откликнулся кто-то. — Там Серый на «Победе».

— Приготовиться! — Яковлев поднял левую руку.

Взревел двигатель. Яковлев резко опустил руку, и машина рванулась вперед, обдав его горячим запахом выхлопных газов.

Он напряженно вслушивался в удаляющийся звук мотора, но все время ощущал близость девушки. И от этого привычный вид асфальтовой трассы, знакомые фигуры старых товарищей по гаражу, красноватая прозрачность предзакатного воздуха — все казалось каким-то другим, новым и волнующим.

Володька прошел десяток кругов и заглушил мотор.

— Нормально, — сказал Яковлев. — Сотню с лишним шел легко, — и отдал секундомер. — Ну как, понравилось? — спросил он у Аллы.

— Да, очень, — быстро ответила она. — Вот проехаться бы по кольцу… интересно.

— Проехаться? — переспросил Яковлев и увидел приближающуюся от главного входа стадиона «Победу». — Сейчас спросим, может, дадут прокатиться…

По внутренней полосе трассы он гнал «Победу» быстро, чтобы сидевшая рядом девушка могла понять, что испытывает гонщик на дистанции. Автомобиль был старый, но еще крепкий, и хорошо держал дорогу. Повороты Яковлев брал плавно, жалел резину. Но все равно искоса видел на лице Аллы радостный испуг, когда старая «Победа» кренилась на виражах.

Яковлев знал, что Алла умеет водить машину, — все студенты еще на третьем курсе получали водительские права. Но даже опытные шоферы, привыкшие водить автомобиль по улицам городов и обычным дорогам, испытывали на кольце новое, незнакомое чувство. Здесь, на гладкой асфальтовой полосе, обрамленной шпалерами кустов и деревьев, под рев мощного двигателя человек оставался один на один со скоростью. И скорость здесь, на кольце, не была расхожим словечком, которое к месту и не к месту употребляют журналисты, говоря о динамизме нашего времени; скорость здесь не была и абстрактной величиной задачки из школьного учебника: здесь, на кольце, она оживала и становилась могущественной силой, стремилась положить машину на вираже, выбросить ее за пределы асфальтовой полосы, перевернуть вверх колесами.

И гонщик чувствует эту злую силу скорости. Скорость берет себе в союзники изначальный инстинкт самосохранения: сжимается сердце на повороте, а нога сама стремится убавить газ… Но это и есть единоборство со скоростью — победа над страхом, расчетливый риск. И никто не заставляет человека рисковать головой на этой серой асфальтовой ленте, никто не заставляет его гнаться за этой непонятной, но столь ощутимой здесь,

на кольце, скоростью, отвоевывая секунды, даже доли секунд. Человек может не садиться за руль машины, не надевать шлема и очков гонщика, может заняться собиранием марок, вышиванием гладью или еще чем-то спокойным и безопасным, но почему-то он снова и снова, после успеха и после неудач, напяливает шлем и очки и садится за руль. Никто не принуждает его, он идет на это сам, и значит, скорость — это еще и свобода. Но за все надо платить, и на соревнованиях гонщик теряет в весе несколько килограммов. И вряд ли даже летчик ощущает скорость острее, чем автогонщик. Если ты, притормаживая перед поворотами больше, чем другие, потеряешь на круге всего полсекунды, то за тридцать кругов ты отстанешь от лидера чуть ли не на полкилометра, и на этом полукилометре разместятся все участники гонки, а ты останешься последним… Нет, это не пустая забава — одолеть скорость, победить страх, выжать из машины все что она может дать, и даже больше…

Когда Яковлев, пройдя поворот «площадь», выехал на внешнюю полосу трассы и убавил газ, день уже совсем померк, асфальт стал темно-лиловым, и потемнели кусты, обрамлявшие дорогу, только кроны высоких деревьев еще освещались медно-красными бликами.

Алла вдруг закрыла лицо руками и прижалась головой к его плечу.

— Господи, — медленно, изменившимся голосом сказала она, — никогда не думала, что это так… так страшно и радостно. — Она выпрямилась, опустила руки, и Яковлев, бросив мимолетный взгляд, увидел, что лицо у нее усталое и серьезное. Он ничего не сказал и повел машину совсем медленно.

— А закат пропустили, — огорченно заметила Алла.

— Нет, еще не пропустили, — Яковлев подвернул к самой обочине и остановил машину. — Идем быстрей.

Через проход в шпалере они вышли на открытое место. Прямо перед ними простиралась стеклянно-сумрачная гладь залива. У берега вода казалась бурой, но дальше к горизонту светлела и сливалась с соломенным небом. Оплывающий сплюснутый шар горел неоновым светом и медленно погружался в воду. И меркли верхушки деревьев вокруг…

Яковлев запомнил тот вечер и тот закат.

Домой они возвращались в пустом трамвае. Снова сидели у окна друг против друга и почти не разговаривали.

Яковлев задумчиво смотрел на светящиеся окна домов, на витрины, на людей, по-летнему ярко одетых, куда-то устремленных. Все это, виденное много раз и уже не вызывавшее никаких чувств, сейчас, в присутствии этой девушки, казалось исполненным смысла и непривычно красивым.

Он проводил ее до самого подъезда дома.

Заря белой ночи уже занялась над городом, и свет был неверный и странный, будто плыли и плыли в воздухе мелкие искрящиеся чешуйки слюды.

Лицо девушки было задумчивым, обращенным в себя. Но когда она протянула Яковлеву руку, их взгляды встретились на миг. И что-то вдруг радостно дрогнуло в нем.

Яковлев только чуть коснулся теплой маленькой ладони. Он еще постоял, прислушиваясь к дроби ее каблуков по ступеням лестницы, а потом побрел узкими безлюдными улочками Петроградской стороны, стараясь почему-то не нарушать их покой шумом шагов. Что-то все дрожало в нем, радостно и в то же время пугающе. И вспоминал он этот ее короткий, казалось, таящий обещание взгляд.