Испытание волхва

Кучеренко Вадим Иванович

Но Колян был рад, что так легко получил прощение, и даже не думал возражать. Став накануне свидетелем того, как его приятель жестоко расправился с гусыней, он потерял остатки силы духа и окончательно превратился в слепого исполнителя воли и приказов Егорши. Всю ночь ему снилось, как Егорша душит его, и только под утро он сумел избавиться от цепкой хватки приятеля, вонзив тому в грудь охотничий нож по самую рукоятку. Поэтому Колян так крепко и спокойно, словно младенец, спал, когда дрожащий от холода Егорша уже проснулся.

Они умылись,

поплескав на лицо колодезной воды из ведра, и закусили остатками холодной гусятины, которая на вкус стала еще более отвратительной, чем прошлым вечером. Выковыривая щепкой застрявшие в зубах кусочки мяса, Егорша сказал:

– Как ни крути, а к главе поселковой администрации нам всё-таки придется сходить. Клавка дура, но она навела меня вчера на здравую мысль.

– Это еще зачем? – удивился Колян. – Не думаю, что Нина Осиповна встретит нас с распростёртыми объятиями.

– Вот именно, что не думаешь, – спокойно ответил Егорша, сплёвывая на землю кусочек отломившейся щепы. – А надо бы, недоумок.

– А ты не ругайся и не плюйся, – обиделся Колян. – Я, может, и сам надумал бы что-то умное, если бы ты сказал, о чём думать.

– Извини, что не сказал, – насмешливо произнёс Егорша. – Но сейчас уже поздно, так что даже не начинай. А Нина Осиповна нам нужна не затем, чтобы с ней обниматься. Нам нужна её должность, а не её прелести.

– Это как? – недоуменно спросил Колян, забыв про вчерашнюю отповедь.

Егорша с сожалением посмотрел на приятеля. Но, встретив его наивный взгляд, в котором не было и намёка на мысль, всё-таки ответил:

– Нам надо получить от Нины Осиповны полную свободу действий и неограниченные полномочия. Она ведь глава поселковой администрации и может выдать нам документ, в котором чёрным по белому будет сказано, что мы являемся единственными подрядчиками строительства школы в Куличках. Этакий карт-бланш. И тогда нам сам чёрт не брат. А Клавка будет сама приносить нам с тобой водку по щелчку пальцев. Как говорится, ол инклюзив, всё включено.

– Это хорошо бы, по щелчку, – мечтательно произнёс Колян, понявший из всей речи приятеля только это. – Только вот вкалывать, как верблюд, мне всё равно не хочется.

– Тебе и не придётся, а мне тем более, – усмехнулся Егорша. – Мы будем только жать, не посеяв. Слыхал про субподряды?

Колян отрицательно помотал головой.

– Тогда я не буду тратить время, рассказывая тебе, – вздохнув, сказал Егорша. – Сообразишь позже, когда золотые реки бюджетных средств и частных пожертвований потекут в наши карманы.

– И откуда ты всё знаешь, Егорша? – завистливо вздохнул Колян.

– Хорошие учителя были, – неохотно ответил Егорша. – Пока ты баланду жрал, и думал только о том, как брюхо набить, я с умными людьми общался. Знаешь, сколько их там, где мы с тобой были? Тьма тьмущая.

– Если они такие умные, то почему оказались там же, где и мы? – язвительно спросил Колян.

Но Егорша ожёг его злобным взглядом и ничего не ответил. А повторять свой вопрос

Колян благоразумно не стал. Он был глуповат, но имел хорошо развитый инстинкт самосохранения, который подсказал ему промолчать.

Позавтракав, побрившись и сменив брезентовые робы на более подходящие для визита в поселковую администрацию костюмы, приятели вышли со двора. Избавившись от многодневной щетины на лице и привычной одежды, они преобразились. Местные жители, которых Егорша и Колян встречали по пути, не сразу узнавали их, а разминувшись, провожали недоумёнными взглядами, в которых сквозило осуждение.

Все знали, что они натворили год назад, как и о последующем судебном приговоре. И то, что они вернулись в посёлок намного раньше, чем были должны, вызывало тревогу, как аномальное явление сродни шаровой молнии. У приятелей в Куличках и до поджога школы была незавидная репутация, а после этого их стали считать совсем пропавшими и чуть ли не исчадиями ада. В Куличках общественное мнение значило больше, чем приговор суда, и тот, кого оно осудило, становился изгоем, что было намного хуже, чем тюремное заключение. У бедняги оставалось только два пути – либо бежать из посёлка, либо прилюдно покаяться, надеясь заслужить прощение.

Приятели сами были родом из Куличков и знали это. Но относились к этому по-разному. Колян заранее был готов к покаянию, но Егорша с презрением отверг оба варианта.

– Это для слабаков, – говорил он, злобно сверкая глазом. – Сильные люди, такие, как мы с тобой, не обращают внимания на пересуды старух и дураков. Это стадо баранов, а мы – его пастухи. Только так и не иначе. Ты кем хочешь быть, Колян – бараном или пастухом?

Не желая вызвать гнев приятеля, Колян выражал желание быть пастухом, и тогда Егорша возбуждённо восклицал:

– Так бери в руки плеть! И веди стадо туда, куда посчитаешь нужным. А того, кто заартачится – плетью, плетью…

В такие моменты распалённый яростью Егорша был страшен, и Колян не рисковал возражать.

Поэтому сейчас Егорша пристальным взглядом заставлял земляков отводить глаза, а Колян небрежно приветствовал их, словно одалживая. И только когда приятели увидели вдалеке бабку Матрёну, которая быстрым шагом шла, как и они, по направлению к центральной площади, напускная бравада изменила им, уступив место тревоге.

– Куда это она с утра пораньше? – спросил Колян, стараясь, чтобы его голос звучал равнодушно.

– А тебе не всё ли равно? – хмыкнул Егорша.

– А если в полицию? – предположил Колян. – Узнала, что это ты гуся у неё подрезал и теперь идёт подавать заявление участковому.

– Никто этого не видел, – возразил Егорша. – Откуда бы она могла узнать?

– Ворона на хвосте принесла, – сказал Колян со скрытым злорадством. – Или сопляк в рясе донёс. Он постоянно на паперти крутится, мог заметить и потом разболтать. А гусь – это имущество, за его кражу судья тебя по головке не погладит. Пришьют новый срок – к гадалке не ходи.