Испуг
Шрифт:
Я ломал голову. Если парень раскрепощается и набирается крутой злости через секс, это норма (как ни жутко это звучит), это нормально, и он по жизни еще всё свое успеет… Но перестановка «секса» и «насилия» всё меняет. И если раскрепощение парня началось с насилия и убийств, продолжения не видно – и никаких других раскрепощающих дорог уже нет. Эти люди в будущем (эти парни) совсем не обязательно уголовники. Они не обязательно злы, безжалостны и круты на расправу. Они не обязательно наши начальники. Милейшие и мирные могут быть люди. (После того как убивали других.) Они как мы. Однако им всегда будет понятнее и предпочтительнее видеть мир (и людей) через
3
Ночь. И я не знаю, куда иду – к Лидусе… или уже от Лидуси топаю к себе домой?.. Стариковская (и плюс усталая) голова ночью устроена невнятно. Но ведь я иду от дачи к даче, значит, разберусь. Главный ориентир – наша речушка.
С той стороны речушки, держась друг друга, расположились дачами наши состоятельные люди – у нас их зовут «средненькими». (Словцо «богатые», «богатенькие» все еще провокативно. Не надо нам его. Пока что.) Эти «средненькие» очень быстро разобрали спуски к реке. Их аккуратные и надежные (и прозрачные глазу) строгие заборы сбегают прямо в воду. Чудо! (Со временем речка, она небольшая, отойдет к ним.) Речушка – это будущий их законный страж.
По эту сторону речки разномастная голытьба. Когда пробил день послабления (а в нем, в этом дне, – час дележа), из Москвы хлынули толпы, с тем чтобы окружающую землю приватизировать – захватывать, брать, покупать. Хватали кусок за куском, где умоляя, а где угрожая и беря одряхлевшее начальство силой… Главное – прихватить землицы. А там кое-как слепил из досок сарайчик, вот и дача!.. А уж потом связаться с какой-нибудь воровской стройкой. И строить, и строить дальше, по возможности, обворовывая вора. Так что и голытьбе кое-что перепало. Хоть разок в жизни! Сарынь на кичку.
Иду вдоль темных ночных дач… Ага, Мироновы… Уклеевы… И ведь у них тоже (как и у Олежки) некая избыточная надежда на лето – у всех нас! Почти готовая национальная идея. Лето, лето! Дайте прожить лето!.. И в самом языке русском не говорят, не спрашивают, сколько ты годов прожил? Сколько лет… Остальное не в счет.
Так что и «средненькие», и голытьба живут ожиданием тепла, жары и дачного лета. (Поездки-набеги в Турцию или куда там еще – это просто так… десерт… клубника. Основная еда жизни – лето и дача.) Когда наш прозябший люд однажды взвыл, возопил, мол, что ж за жизнь у нас такая! Что ж это за никак не кончающаяся чертова холодрыга?!. Почему это никому в мире, кроме нас, не надо таких теплых стен в доме и такой теплой, такой разномастной одежды?.. Что ж это за доля?!. Когда огляделись и взвыли по-настоящему, в голос, Бог сжалился и не без щедрости дал русским дачу. Дача – от слова дать.
Ну, да, да, голытьба порезвилась – помню! – эти сотки, эти огрызки гектара расхватывали кусками. Бери, бери, и главное – тут же лепи ограду! Если нет доски на забор, нет штакетника, сойдет горбыль. Родной горбылек, гнило-березовый еще никого не подвел – ну, да, да, некрасив, неказист, зато с виду беден и вечен. Не без разборок, конечно. Не без стычек. Но гражданская мини-война не случилась. Ревность разве что перешла во взаимное
Надо признать, оживились. Во всяком случае, зашевелились. Еще и гостей из Москвы зовут. Чуть что: гости! валяй ко мне в гости!.. Сизые дымки шашлыков плывут то там, то здесь. Поддатые (хорошо поддатые) голоса за каждым забором. Счастье! Гости уже устали. Но хозяева все не могут уняться. Они всё показывают и показывают уголки своих владений. Они зовут всех потрудиться на земле. Сгоняют гостей к своим грядкам. Один из гостей был китаец. (Я углядел его через забор.) Он даже покривился лицом, когда его подогнали к грядке с луком. И быстро-быстро слинял в дом. Сначала сплюнув в мою сторону… Дело веселое! «Средненькие» на своих участках изводят лес – ради сада. Голытьба изводит сад – ради клубники. Правду сказать, есть и общая у всех нас любовь – цветы. У голытьбы на продажу, у «средненьких» для души.
Я тоже молодец – надумал грядками завлечь Олежку. Мол, труд лечит!.. Я сколько-то надеялся и на его Лариску. Но розовощекая дура на улице так нагло смотрела на меня. Еще и хихикнула. (Словно бы это я ночью дал маху.) Но у них уже всё обрублено. Я понял. Каждый из них уже сбросил другого со счетов. Уже точка. И я прямо Олежке сказал: забудь, мол, пока Лариску, а присмотрись-ка лучше, как людишки копошатся за заборами – копают сердяги, строят, оживились земляные работы. Я же видел, что рытые ямы и запах черной землицы его волнует.
– Дед, отстань. Меня от этого ломает.
Из всех земляных работ его заинтересовали лишь эти выемки возле моих яблонь. И то на пять минут. Эти бессмысленные труды бездомной норной собаки.
Я не сдержался:
– Что за идиотское слово «ломает»!
Он спокойно поставил точку:
– Дед. От твоих неидиотских слов меня ломает еще больше.
Он днем тихий. Зато всю ночь бывший солдатик мотает башкой, ночь напролет!.. Это я рассказываю Лидусе про своего Олежку. Одеваюсь, ну и заодно рассказываю.
– Ничего, – откликается Лидуся. – Время лечит. Вре-е-емя.
Молодая, а, кроме затертой, беззубой бабушкиной реплики, выжать из себя сейчас ничего не может.
– Ты бы нашла ему другую подружку. Позаковыристей.
– Это какую?
– Чтоб повеселее. Чтоб с сумасшедшинкой.
– Вре-е-емя, – зевает Лидуся, не договаривая.
Ночных сил у Лидуси хватает уже только на одно повторяющееся слово. Свидание окончено. И она имеет, наконец, право хотеть спать. Мертвецки спать. Уж она-то головой трясти не станет.
Но как ни устала, до дверей все-таки меня проводит. Нагая. Белеющая во тьме.
А я уже за калиткой, иду к себе. Иду поселком. Обычный мой путь под ночной луной.
Мой домишко тих. К Олежке в комнату не заглядываю… Мне и мимоходом все слышно. «Шорк-шорк!.. Шорк-шорк!..» – крепко работает, мотается на подушке солдатская башка. Время лечит?.. Посмотрим… Задергиваю занавеску. Не нужна луна. (Сегодня уже не нужна.) Луна меж тем разыгралась на небе. Так и плещет вкрадчивым светом!
– Это норная собака, дед. Сто процентов, что собака… Лапы… Лапы ее видишь?