Исповедь Стража

Некрасова Наталья

— Идем, — просто сказал Мелькор. — Идем домой.

ГЛАВА 18

Месяц гваэрон, день 4-й

Это было написано на синдарине. Стало быть, опять, вероятно, Нуменор или колонии.

ТЕРГОН — ПОСЛАННИК

…Я ухожу.

Если это твой выбор — я буду ждать тебя, Суула.

Он не знал, что делать. Не было ему места больше нигде — ни в Обители Мандос, ни в Садах

Лориэн. Ни в самом Валиноре. Не сразу он решился шагнуть в неизвестное.

А решившись, распахнул крылья.

Крылатый Вала, теперь еще и крылатый майя. Суула — но почему Гортхауэр, любимый сын Мелькора, не крылат? Что мешает ему летать?

Незнакомое, удивительное, непривычное чувство: полет. Серебряный ветер в лицо — ветер, несущий ледяные соленые брызги моря. Потом — сухой горький запах незнакомых трав. Чужой земли.

Она неласково встретила его, эта земля. Скомкала, смяла крылья, бросила вниз, в кипящий снежной пеной прибой, на острые клыки скал. Он закрыл глаза…

Чьи-то руки подхватили его, огромные крыла рассекли воздух, и — мгновенья, показалось, не прошло — майя ощутил, что лежит в жесткой высокой траве.

Иди, нерожденный, — почудилось, что проговорил знакомый голос. — Иди сам по этой земле. Ты будешь узнавать ее, а она — тебя. Иди. Я жду тебя. Иди…

…он шел.

По прибрежному песку среди сухих стеблей поседевших от соли трав; по серебряному и бархатно-зеленому мху среди медных колонн сосен; под высоким сводом неба, то прозрачно-светлого, то затянутого низкими серыми тучами, то глядящего на него бессчетными ясными глазами звезд; под дождем, под водопадом золотых солнечных лучей, встречая грудью горький непокойный ветер незнакомой земли.

Он шел.

У обрывистого берега реки он видел стремительных ласточек, которых задержала на севере теплая осень; возню тоненько тявкающих золото-рыжих лисят в высокой шелковистой траве; видел тонконогих пугливых ланей и гордых королевских оленей, чья шкура отливала огнем заката; притаившись в кустах, беззвучно смеялся, глядя на забавный полосатый выводок диких поросят, видел лося в тяжкой короне рогов — глаза у лося были большие, бархатно-темные, почти по-человечески грустные…

Земля щедро одаривала его поздними ягодами — тело майя не требовало пищи, но густо-багряная перезрелая клюква, горьковато-кислые коралловые грозди рябины и розово-алые брусничины казались удивительно приятными на вкус.

Не думаю, чтобы в Валиноре не было прекрасных зверей, цветов и растений. И что майя впервые видел тех животных — меня учили, что в Валиноре тоже живут звери Средиземья. А если вспомнить хроники Нуменора, то привезенные с Тол-Эрессэа птицы и деревья поражали людей своей красотой, а Тол-Эрессэа даже не Валинор. Да и само Белое Древо — разве не прекрасно? А легендарные маллорны? Их уже, почитай, совсем не осталось. Наверное, когда последний эльф покинет Средиземье, дерев этих не будет уже совсем… Как не стало ойолайрэ…

Он шел, узнавая Арту. И она узнавала его, принимала — еще чуть настороженно, уже без неприязни.

Он не знал, что значит — причинять зло или боль, потому не боялся этого мира и принимал его в себя, словно испивая без остатка.

Разве? И это после всего, что увидел в Валиноре, после расправы с Эллери? Сам-то он вряд ли мог кому причинить зло, но вот ему — могли. И совсем уж дитятей наивным надо быть, чтобы этого не понимать. После всего, что случилось.

…В одеждах цвета запекшейся крови, в темно-лиловом плаще стоял он у врат черной крепости, выраставшей прямо из гор, не решаясь войти. Его охватило сомнение: он-то был уверен, что верно сделал выбор, но слушать беседы Черного Валы с Владыкой Судеб — одно, а делать выбор, причем такой, когда уже не будет пути обратно, — совсем другое…

Нельзя сказать, что замок ошеломил его — в Валиноре он видел не менее величественное и куда более прекрасное. Просто эти чертоги были другими. Не чужими, не чуждыми, но — непохожими. Майя не торопился войти — стоял, запрокинув голову, и смотрел на вонзающиеся в небо три черных скальных зубца — три островерхих башни. Наконец, вздохнув тихо, пошел вперед — в груди что-то билось и замирало в тревожном и светлом предчувствии обретения -

— и с порога шагнул в поющую звездную ночь.

Невольно стараясь ступать тише, майя пошел вперед, заворожено разглядывая светильники из темного металла и резного камня, осторожно касаясь прохладных стен, — и потому только в последний миг, почти миновав, заметил темную фигуру под высокой стрельчатой аркой: кажется, сперва просто принял ее за статую.

— Ортхэннэр!

Фаэрни вышел на свет.

— Ты — Суула, — сказал коротко, уверенно. — Он говорил о тебе.

Майя кивнул, улыбаясь — но улыбка застыла на его лице, когда он пригляделся.

Он помнил Артано. Ортхэннэр был другим. Совсем. И не в черных одеждах было дело, не в лице, ставшем жестче и взрослее.

Глаза.

Глаза Ортхэннэра были ледяными. Обжигающе-холодными.

— Идем. Он ждет тебя, — тихо сказал Ортхэннэр.

…Ему было любопытно все: как, зачем, почему. Он с детским удивлением смотрел на этот новый, огромный мир за пределами замкнутого мирка Валинора. Но было в этом мире одно, чего он не мог и не хотел понимать, — оружие. Скорее даже не желал понимать.

— Скажи, о Вала, неужели войны неизбежны? Ты ведь Творец, Учитель, — скажи, зачем тебе меч?

— А ты не думал, что будет, если я сложу оружие? Творец… Все мои деяния объявлены злом изначально и ничем иным быть не могут.

— Но ведь это не так.

— Да? — горько усмехнулся Черный Вала и вдруг с неожиданной яростью выдохнул: — И вот награда от моего младшего брата, Короля Мира, — смотри!

Он резко поднял к лицу майя изуродованные руки, и тот невольно отвел глаза.

— Я не верю, — глухо молвил ученик Намо после минутного молчания. — Не верю, что они не могут понять. Прости, но, может, ты просто не умел объяснить? Может, то, чего не смогли великие, смогут малые?