Исповедь Стража
Шрифт:
Черные маки. Бархатно-черное море маков и тихий беззвучный шепот — шорох — вздох. В быстро темнеющем небе вырисовываются силуэты полуразрушенных башен, вырастающих из сумрачных скал. Никого. Ни человека, ни зверя, ни птицы. Он пошел через поле, искоса поглядывая на цветы. Не то чтобы ему было страшно: просто было чувство, что делает он что-то недозволенное, едва ли не запретное — как в ту ночь полнолуния, когда он подсмотрел танец лесных духов. И было странное чувство — словно все это сон и он идет во сне, не ведая цели, не зная,
Как добрался до леса к юго-востоку от макового поля, Халдар не помнил. Осталось смутное воспоминание, что шел вроде бы ночью — боялся заснуть, а в лесу повалился в траву и долго лежал так, не двигаясь.
Еще несколько дней он шел по лесу, засыпая, только когда уже не мог стоять на ногах, — боялся снов. Припасенная еда уже дня два как закончилась, одними ягодами не прокормишься, но он хотел побыстрее добраться до жилья — все равно какого, только бы дойти, — а потому даже на охоту времени не тратил.
Люди в поселении были похожи на людей Дор-Ломин — такие же светловолосые и сероглазые, однако язык их Халдару был совершенно непонятен, и он, отчаявшись, решил уже было объяснить им жестами, что умирает с голоду, но по его лицу и так все было видно, а потому через несколько минут он уже сидел за тяжелым дубовым столом, и на резной столешнице перед ним стояла деревянная миска с дымящимся жареным мясом, на блюде рядом возвышалась пирамида из ломтей ржаного хлеба, а рядом — солидных размеров кувшин с медвяным, пахнущим луговыми травами напитком и тяжелый кубок под стать кувшину — словом, королевское пиршество.
Халдар как раз расправлялся с последним куском отменного сочного мяса, приправленного чем-то кисловато-пряным и острым, когда в дверях появился совсем почти седой человек лет пятидесяти в простой черной одежде, по рукавам и у ворота скупо отделанной серебром. Халдар на него воззрился, не прекращая работать челюстями, — и чуть не поперхнулся, когда человек обратился к нему на языке Дор-Ломин:
— Привет тебе, о странник. Ты из дома Хадора Лориндола?
— Угу. — Челюсти заработали еще быстрее: уж очень неудобно поддерживать разговор с набитым ртом.
Видать, Мелькор все же не обучил их хорошим манерам. Невежливо расспрашивать гостя, когда он жует. Обычно как-то принято дать ему насытиться, чтобы потом уже разговаривать с ним о том о сем на досуге.
— Сказали мне, что шел ты с севера. Это так?
— Угу… кх-гм… с севера. — Халдар расправился наконец с мясом, и в нем медленно просыпалось естественное в подобных обстоятельствах любопытство: обороты речи северянина были немного церемонными, но говорил он вполне правильно, непонятно только, откуда язык знал; а черные с серебром одежды вызвали у Халдара чувство некоторого опасения, как-то связав в его сознании этого сухощавого, сурового на вид человека с долиной черных маков.
— Прошу тебя, гость наш, простить меня за столь вопиющее нарушение приличий; вижу я, что неучтиво прервал твою
— Э-э… хм… сожалею, что имя твоего рода («надеюсь, это действительно имя рода, и я ничего не перепутал…») ничего не говорит мне, благородный господин, ибо неискушен я в истории и обычаях этих земель и вовсе не знаю здешних народов, — невольно попадая в тон, ответил Халдар. — Мое имя Халдар из рода Гуннора, сына Малаха Арадана… Младшего сына, — добавил он поспешно, видя, что северянин удивленно приподнял бровь. — И не в чем тебе винить себя, благородный Хоннар из рода… м-м… Лхор, ибо я уже насытился и готов ответить на твои вопросы.
Хоннар окинул гостя внимательным взглядом, и Халдар, осознав, какое зрелище сейчас являет собой, невольно смутился. Северянин уловил его замешательство:
— Должно быть, наш благородный гость хотел бы сперва вымыться, переодеться и отдохнуть с дороги. Беседа может подождать…
Но мысль о сне вызвала у Халдара болезненную гримасу, и он, забыв об учтивости, перебил:
— Спать я не хочу; вот помыться и переодеться было бы нехудо. — Спохватился: — А после я весь к твоим услугам, благородный Хоннар.
Хоннар кивнул.
Через некоторое время Халдара — уже чисто вымытого, весьма пристойно одетого и гладко выбритого (негустая юношеская бородка, клочковатая и подпаленная у какого-то костра, была не тем украшением, с которым тяжело расстаться) — препроводили в добротный деревянный дом, хозяином которого и был Хоннар. Гостю был вручен серебряный, тонкой работы кубок, украшенный дымчатым хрусталем, каковой кубок хозяин тут же и наполнил давешним медвяным напитком. Халдар подождал, пока Хоннар наполнит свой кубок, и начал рассказ.
По чести, молодой человек ожидал, что его повествование произведет большее впечатление, но хозяин никаких признаков удивления не проявлял, и Халдар начал испытывать некоторое разочарование.
— Правильно ли я понял? — внезапно спросил Хоннар. — Ты провел ночь у Хэлгор?
— Ну… да, если это и вправду так называется.
Северянин посмотрел внимательно:
— Зачем?
— Хотел понять, — пожал плечами Халдар.
— Ну и как, понял? — В голосе Хоннара, показалось, прозвучала жесткая нотка.
— Нет. Что это за место? И почему — маки? Что там было?
— Мы никогда этого не делаем, — задумчиво проговорил старший, словно не услышав вопросов. — Никогда не остаемся там. Там память. Не воспоминания — память. И Хэлгор, и Лаан Ниэн…
— Лаан… Гэлломэ?
— Когда-то так и было. Теперь — Лаан Ниэн. Хорошо, что ты не понимаешь… пока.
— Почему?
— Потому что ты из дома Хадора, а Хадор — вассал Ингол-до-финве.
И что? Если Мелькор к себе радостно принимает всех пришельцев, так чего же его ученики сразу становятся в стойку, как только слышат об эльфах? Видать, много он им порассказал… Да и чем Халдар-то виноват?