Исповедь палача
Шрифт:
Снова в углу появляются фигуры из моего прошлого. Сколько это было тому назад? — Двадцать лет или все двести? — Все теперь очень относительно.
Я киваю им как старым знакомым. Призраки они или мое воображение, но вежливость еще никому не мешала.
Амбал снизу умолк и уже не орет. Но теперь слышны другие голоса — тут очень хорошая акустика. В это раз не снизу, а откуда — то сверху и сбоку. Отчетливо слышу, как кто-то из неофитов приносит присягу Ордену:
— Брат ордена — умер для мира. У него нет ничего своего. Он живет для ордена
— Праведно все, что служит Ордену, греховно все, что ему мешает.
— Брат Ордена каждый день должен быть готов к смерти и мукам.
Впереди еще несколько минут принесения обетов. По моим прикидкам сейчас она начнет говорить о том, что никому не дано знать «вес» брата, кроме Иерархов и Всеблагого, а потому надо смириться, что «легким» зерном могут пожертвовать, бросив его землю, дабы глянуть на ее всхожесть. Одним словом — смирись и радуйся, что хоть так пригодился Ордену.
Н-да, основатели Ордена были людьми умными, и не стали изобретать велосипед, а лишь творчески переработали «Кахетиз революционера». Еще кое-что взяли от иезуитов, а что-то из кодекса «Бусидо» самураев, — и все адаптировали под окружающую среду.
Створы дверей в соседней камере раскрываются, слышен их лязг. А вот и ко мне гости пожаловали. Наконец то! Девушка, совсем юная. А ее «дело» у меня на столе. Судя по первым строкам — отец или братья научили ее читать, пользоваться четырьмя правилами арифметики, и навыкам гадания — по зерну и печени. Делаю пометку — надо будет о том сообщить полу-брату Йохану. Если у крестьян его нома есть время учить детей чему-то лишнему, типа ворожбы на смерть по печени козленка, то тут или пятина податей слишком низка, или крестьян появился гонор. И то, и другое есть вещь недопустимая, а потому вредная и подлежащая искоренению. Но это лишь характеризует Ангелику или Ангелу (так, кажется, ее зовут), но не есть ее главным грехом.
Со слов же братьев, которые ее схватили — вина ее совершенно в другом: чуть меньше года назад она с братьями, якобы, нашла один из старых схронов. И по их же мнению — наша пленница однозначно врет. Ибо то, что детальки тут явно не сходятся — видно даже им.
Девочку можно даже пожалеть. Ведь если верить ее росказням, то ей дважды не повезло. Если бы там были консервы, сложное оборудование или что еще портящееся от времени, то, скорее всего они бы просто не смогли воспользоваться содержимым.
А если бы хотя бы у одного из ее братьев оказалось чуть больше извилин, то они бы поняли, что две разобранные винтовки и несколько сот патронов, тщательно упакованные в деревянный ящик и залитый сверху смолой — это не только большое богатство, но и очень большая опасность.
А возможно поняли, но у семей, которые учат девочек ворожить на смерть соседей по печени козленка — явно завышенные амбиции.
Сообщи братья о находке смотрящему от Ордена полубрату Йохану, то все бы обошлось. Возможно, даже что семья получила бы благословение Иерархов ордена, а одному из братьев было бы разрешено в него
Но спесивые идиоты решили иначе. Странным и заслуживающим сомнения в ее рассказе кажется почти все. И как ее братики смогли так быстро разобраться в старом оружии. И почему их сдали лишь через полгода с момента вскрытия сторона. И главное — кто их сдал? Это тоже непонятно.
Ей не верят. Она лжет, и ложь ее скреплена на живо белыми нитками. Хотя кто в таком положении говорит правду? Будем подумать.
И собственно неважно полгода или полдня копалась ее семейка в оружии древних. Для того, что бы разобраться как оно работает и убить шестерых наших братьев — этого оказалось достаточно.
Того, что они натворили с лихвой хватало бы, что бы тут и сейчас с железом и кровью вырвать из нее истину. Правду — кто, откуда и по чьему наущению.
И от отца Домиция ждут, что он в очередной раз покажет, как умеет искать и находить истину, вскрывая нагноения лжи и недомолвок.
Одна беда — отец Домиция тоже бывает милосердным. И категорически не желает губить еще одну человеческую жизнь там, где в том нет нужды. А для этого нужна сущая мелочь — девочка должна рассказать все, сама, и без серьезного принуждения.
Привычным движением протягиваю вперед руки, и после краткой Молитвы «Отче наш, спасибо за руки тобою мне даденные, и за труд их благословивший», начинаю скучным тоном задавать ритуальные вопросы: — Веруешь ли ты в Господа нашего и блага им ниспосылаемые?
— Веришь ли ты в силу творца, и могущество, даренное тебе Господом нашим?
— Можешь ли ты сотворить сама то, что лежит на моем столе?
— Знаешь ли, того, кто дал тебе это или подобное этому?
А на столе, в разобранном виде лежит оружие древних — трехлинейка «Мосинка» и россыпь патронов.
Обычный ответ — Да, Да, Нет, Нет.
Зря это она. Одно маленькое «Да» на последний вопрос сохранило бы для отца Домиция пару лишних дней, да и ночей, жизни…
А в углу скрипит перо. И один из служек настоятеля, пришедший вместе с Савусом и Саввой, без особого усердия записывает ответы той, что сейчас обнажена и привязана к столу.
Тяжело вздыхаю — впереди долгая и тяжелая ночь.
„Человек — есть творец! И в этом он равен Богу! Ни ангел, ни демон не могут творить, и создавать новое. Они лишь могут брать то, что уже создано до них. И в этом их ущербность. Лишь Бог и человек способны творить, ибо в человеке живет часть Творца.
Но ущербен и проклят тот, кто пользуется не созданным своими руками, не руками ближнего своего, а вещами древними, кои, ни он, ни кто-либо другой, сами создать сами не могут.
Помните! Господа нашего Иисуса Христа не повесили, не отрубили голову, не посадили на кол, не утопили! Враг рода человеческого имя, которому Диавол через слуг своих предал его смерти иным способом.
Как?! Правильно! Он распял его! Он прибил его руки к кресту. Его руки! Руки творца! Руки плотника и лекаря!