Исповедь Камелии
Шрифт:
– Разрешите ли и мне присутствовать при том? – робко спросила она.
– Коль вы, сударыня, стали моим тайным агентом в свете, ваше присутствие на опознании нежелательно, – неожиданно мягко сказал он. Раньше мягкостей за ним Марго не замечала, про себя она торжествовала.
Подъехали к участку, Виссарион Фомич тяжело ступил на мостовую, оглянулся:
– Благодарю вас.
– Смею ли я надеяться, что вы расскажете, как прошло...
– Непременно, сударыня, – пообещал он, возвращаясь к обычному своему состоянию – кислому и недовольному.
Марго помчалась домой, думая:
Племянник Долгополова присел на стул, откинув полы модного пальто, поправил галстук под белоснежным крахмальным воротничком и с беспокойством воззрился на Зыбина: дескать, по какому поводу вы меня пригласили? Виссарион Фомич сделал последние два глотка чая, отставил стакан, крякнул, вытер нос платком и:
– Не соблаговолите ли, сударь, посмотреть на одного человека?
– Ммм... – Евгений попал в затруднение. – А кто он?
– Полагаю, знакомый вашего дядюшки. Однако, сударь, я могу ошибаться, оттого и послал за вами.
– Извольте, я погляжу на него.
Виссарион Фомич вытеснил зад из кресла, зашаркал к гардеробу и набросил на плечи шинель. Открывая дверь и пропуская Евгения, сказал:
– Нам через двор идти. Прошу вас...
Евгений попал в помещение до крайности холодное и темное, где вообще не было мебели, кроме стола и стула, на который плюхнулся писарь с тетрадкой и чернильницей в руках. Присмотревшись, Евгений заметил в углу широкую лавку, на ней лежало нечто большое, накрытое застиранной и потерявшей первоначальный цвет простыней. Он растерянно оглянулся на Зыбина, тот ободряюще подмигнул ему и, приглашая жестом, подошел к лавке. Евгений несмело приблизился к нему. Невесть откуда взявшийся возле лавки детина легким движением откинул простыню. Племянник Долгополова увидел молодого человека без признаков жизни.
– Взгляните, сударь, – сказал Виссарион Фомич, – знаком ли вам этот молодой человек? Ежели знаком, то где, с кем и когда вы его видали?
– Что с ним? – вымолвил побледневший Евгений.
– Убит-с. Сегодня утром найден...
Виссарион Фомич запнулся, недоговорив фразу, и замер, не мигая, словно все процессы в его организме резко замедлились. После паузы он опустил углы губ вниз, всплеснул короткими руками:
– Нет, ну что это, в самом деле?! Сделайте же что-нибудь!
Писарь и анатом кинулись к лежащему на каменном полу Евгению, взяли его за руки-ноги и понесли на воздух. Там усадили на ящик, хлопали по щекам, а Виссарион Фомич, хмуро глядя на племянника Долгополова, ворчал:
– Да он хуже бабы! Тьфу, прости господи.
Несколько минут спустя Евгений сидел в кабинете Зыбина, по глотку отпивал воду из стакана, поднося его к губам дрожащей рукой. Он был белее бумаги. Виссарион Фомич с тоской на полном лице терпеливо ждал, когда же это недоразумение в мужской одежде станет способно говорить. Наконец Евгений промокнул белоснежным платком лоб, сглотнул, видимо, подкатывавшую тошноту, извинился:
– Прошу простить меня... так неожиданно...
– Экий вы, право, неженка, – не удержался Виссарион Фомич от упрека. – Обмороки оставьте дамам-с, а вы
– Мне крайне неловко... Такое со мной впервые...
– Служить ступайте. На военной службе все нежности пройдут. Ну да ладно. Скажите, сударь, вам известен убитый?
– Да, я знаком с ним.
– Вот как! – удивился Зыбин. – Откуда ж вы его знаете?
– Незадолго перед... смертью... дядя взял его управляющим в одно из своих имений по протекции господина... запамятовал имя.
– А вы припоминайте, я подожду.
– Сейчас, сейчас... – Евгений нервозно отхлебнул воды из стакана, нахмурил лоб. – Коль не ошибаюсь, это... Белев. Да, он. Дядя к нему благоволил, будто он его родственник...
– К кому благоволил ваш дядя, к Белеву?
– Нет-с, – смутился Евгений, потерявший после обморока способность четко излагать свои мысли. – К Шарову... то есть к убитому.
– Стало быть, фамилия убитого – Шаров?
– Да. Юлиан Шаров. Весьма беспардонный молодой человек, однако... дяде он нравился.
– Чем же нравился?
– Трудно сказать, я ведь с Шаровым познакомился, когда приехал в имение... Шаров был там управляющим... месяца два... или три. Дяде хотелось, чтоб мы с ним подружились. Я подивился такой причуде, но не спорил, правда, и тесной дружбы с Шаровым не завел, мы слишком далеки друг от друга, но чтоб угодить дяде, я изредка терпел общество Юлиана. Что удивительно... дядя упомянул его в своем завещании.
– Что вы говорите! – насторожился Зыбин. – И что же оставил ваш дядя своему управляющему?
– Пять тысяч рублей.
– Не много ли? – взметнул брови вверх Виссарион Фомич, поразившись щедрости Долгополова.
– Дядя был человеком странным, никогда не объяснял своих поступков.
– Какова же была реакция Прасковьи Ильиничны на завещание?
– Трудно сказать, – пожал плечами Евгений. – Пожалуй, завещание оставило ее равнодушной. Тетя не в себе после убийства дяди.
– Ну, а друзья у этого Шарова имелись?
– Об этом мне ничего неизвестно.
– О его родственниках вам тоже ничего неизвестно?
Евгений отрицательно покачал головой, а Виссарион Фомич надолго задумался. Опираясь на опыт, он с уверенностью мог заявить, что странности в любом человеке обусловлены скрытыми причинами, а не блажью. И нет таких людей, которым удалось бы утаить причины своих странностей от близких. Настала пора повидаться с женой Долгополова, но прежде Виссарион Фомич намеревался переговорить с Белевым, который составил протекцию Шарову. Вспомнив о Евгении, он небрежно махнул тому рукой:
– Ступайте, сударь.
8
Поднимались на седьмой этаж без лифта, который в доме в общем-то, был предусмотрен, но все попытки его вызвать закончились неудачей. Стены подъезда были ободранными до безобразия и красочно разрисованными местными дарованиями, в нос ударяли едкие запахи пищи, пота, проржавевших труб и чего-то неопределенного, но страшно неприятного. София остановилась передохнуть, брезгливо огляделась:
– В этом доме жить – находиться в постоянном страхе что он рухнет. К кому мы идем?