Испанский сон
Шрифт:
— Кажется, да. Ана… Сергеевна…
— Нет, — рассмеялась хозяйка, — просто Ана.
— Ана.
— Да, так мне нравится… так я привыкла… Повтори.
— Ана.
— Молодец, — довольно сказала хозяйка, то есть теперь уже Ана. — Ты правильно ставишь язык… я хотела сказать, что у тебя есть способности.
Еще какие, подумала она.
— Все, — подытожила Ана. — Значит, завтра у тебя больница… а послезавтра — как договорились… Кстати!
Ана перебила себя, и лицо ее стало серьезным.
— Похоже, что мой муж прилетит завтра вечером. Послезавтра утром… меня может не быть, так что ты уж сама с ним познакомишься.
— Хорошо. Если вас не будет…
— А что — разве завтрак входит в обязанности домработницы?
— Не знаю, — честно призналась Марина. — Просто у Анны Сергеевны… я имею в виду, в семье, где я раньше работала…
— Делала завтрак, — догадалась Ана.
— Да иногда и обед…
Ана пожала плечами.
— Сама видишь, у нас квартира большая. Если у тебя будет оставаться время… да еще — что готовить… как готовить… Давай мы позже обсудим этот вопрос.
— Давайте.
Ей понравилась Ана. Вот бы такая стала ее Госпожой… Но ведь это зависит не от нее — Марины, и даже не от нее — Аны… а только от одного человека, которого она не знала… которого ждала…
Расставшись с Аной, она сделала множество звонков. Она до глубокой ночи сидела за компьютером, а потом начала молиться. Господи, просила она, не зная, к кому обращается — к Царю или к Богу, — дай-то, чтобы этот был тем, кто ей нужен… Молод — хорошо, здоров — еще лучше… но самое главное… самое главное…
Придя в дом, она сразу почуяла, что он уже здесь. Оставила себе несколько грязных тарелок, чтобы мыть их, когда он будет спускаться по лестнице, не выдать своего волнения, не заставить его невзначай растеряться под ее неожиданным для него взглядом, дать ему возможность первому окликнуть ее.
В самый первый момент, когда он появился на лестнице, она поразилась тому, что он, как и она, мог ходить совершенно бесшумно. Она и почуяла-то его не слухом, а по-другому — может быть, по слабому новому запаху… Отвернувшись к посудной мойке, она смотрела в стекло полуоткрытой дверцы настенного шкафчика, отражающее несколько нижних ступеней; она с замиранием сердца следила, как он плавно спускался по лестнице, как сделался виден в стекле… и вдруг разглядела, что он совершенно нагой. Она застыла без движения и разинула рот; взгляд ее впился в его Царя, не видимого отсюда в деталях — она лишь отметила боковым зрением, что он прикрывал глаза рукой, как бы пытаясь защититься от света… и тут она поняла, что он не догадывается об ее присутствии.
Ана не сказала ему? Могла позвонить туда, где он был… или оставить записку… Или сказала… а он просто забыл… Да, скорее всего, просто забыл. Но это значит, восхитилась она, что он любит ходить нагишом… о, как это прекрасно… Стоп, оборвала она несвоевременный поток сознания, так или иначе он здесь, обнаженный, и еще не заметил ее — что же делать? как вести себя, чтобы он не почувствовал себя неловко, чтобы с самого начала не возненавидел ее? Ага… нужно просто обратить на себя внимание… например, громыхнуть тарелкой… но ни в коем случае не поворачиваясь, чтобы он не догадался, что она уже его видела… тогда он сможет тихонько уйти…
Сейчас она громыхнет. А вдруг он издаст непроизвольное восклицание? Тогда она должна обернуться — и увидит его. Нельзя. А если она не обернется, то будет ясно, что она уже заметила его и, значит, громыхнула специально. Он уйдет, воздаст должное ее такту, но кто знает, что потом? Нет, громыхать — плохой звук. Она должна громко и резко пустить воду, вот что. Здесь прекрасные краны — такая громкошипящая струя… Конечно, из-за такой струи она не расслышит его случайное
Вода хлынула из-под крана, и она кожей почувствовала, как он резко обернулся. Сейчас он увидел, что он не один на кухне. Он умеет тихо ходить; значит, теперь, не делая резких движений, он может бочком удалиться из кухни и будет думать, что она так и не заметила его. Она успокоилась. Она начала тщательно мыть тарелку. Даже жаль, мелькнула озорная мыслишка… если бы намекнуть, что видела его… может, в дальнейшем быстрее бы наступило то, чего она жаждала… Впрочем, действия ее были логичны на случай, если она все же видела его (то есть, как, собственно, и было), значит, он — если не идиот — не должен бы исключать и такую возможность…
Зазвонил телефон.
Она вздрогнула. Вот змей! Как неудачно… Заметил ли он, что она вздрогнула? Вздрогнула, но не обернулась… значит, видела… Впрочем, какая разница, вздрогнула или нет… что делать-то с телефоном? Почему Ана не объяснила ей, должна ли она брать трубку? Все объяснила, даже как язык ставить, а про это как-то… эх, надо было самой догадаться и спросить. А теперь — как быть? Она продолжала, как автомат, мыть посуду. Независимо от того, должна ли она брать трубку, она должна была хотя бы среагировать на звонок. Хотя бы обернуться. Обернулась бы — увидела бы его. Не обернулась — значит, видела раньше. Она поняла, что ее игра обнаружена. Что ж… по крайней мере, ясность внесена. За ее спиной он совершал движение — возможно, садился за стол, — в результате чего ей должно было стать почти прилично посмотреть на него, а ему — не делать вид, что прикрывается.
— Слушаю, — раздался негромкий голос сзади.
Теперь она просто обязана была обернуться. Хозяин сидел на широком мраморном подоконнике, вполне непринужденно придерживая телефон на коленях и глядя в никуда, как, наверно, и положено во время делового разговора. Если он и посмотрел на нее, то не с большим вниманием, чем на какую-нибудь новую вещь — пальму в горшке, например, которая появилась в квартире за время его отсутствия и которая, конечно, интересует его, но только после важного телефонного разговора.
— Говори… Ясно… Партнер, давай по существу. Припоминаю. Что им надо? Даже включая… Хм. Какой объем? Хорошо. Обсудим. Можно поспать?..
Не смотрит — ну и хорошо… продолжим мыть тарелки… Она уменьшила водяную струю, якобы не желая мешать разговору, и обратилась в слух, ловя реплики хозяина и стремясь воссоздать смысл слов его собеседника. Она не пыталась, да и не желала вникать в обсуждаемое хозяином дело; она пыталась хоть немного понять из разговора, что он за человек. Да, само по себе это не играло роли в ее будущем выборе, но могло сослужить пользу при нахождении подходов к нему — а значит, было важным.
Она время от времени оборачивалась, и взгляд ее, конечно, не мог обойти его стороной. В один из таких моментов он впервые посмотрел на нее не как на новую вещь, но с явным намерением привлечь ее внимание. Разговор, видимо, занимал его настолько, что он не мог отрываться; он жестом показал ей, что хочет курить, и она вспомнила, что убрала с подоконника сигареты. Куда же она их… ах да… вот, в этот ящик. У него заняты руки… конечно, вставлять сигарету в его губы было бы вульгарным, но открыть пачку и выдвинуть одну сигаретку, чтоб было легче взять — это, пожалуй, уместная небольшая услуга. Она дала ему прикурить; было ясно и радостно, что их отношения начались с практических мелочей, не оставивших места размышлениям о приличиях. И — немедленно скрылась от него… но, конечно, не так, чтобы он от нее тоже скрылся.