Испанский смычок
Шрифт:
— Здесь можно где-нибудь присесть?
— Ну разумеется, — отозвался мужчина позади нас и посадил маму на стул в нескольких шагах от пешеходного потока. Он поставил перед ней бокал, огромный как ваза и наполненный ярко-красной жидкостью с плавающими сверху фруктовыми корочками желтого, оранжевого и зеленого цвета.
Мама оглянулась, подпихнула сумки поближе к ногам, я сел на стул рядом.
— Мы не хотим есть, — сказала она.
— Не желаете посмотреть меню? — предложил мужчина. — Ну как хотите. Я сейчас.
— Какой любезный, — пробормотала мама ему вслед.
— А что это? — спросил
— Не знаю. Не трогай.
Мама только успела открыть веер, как появился давешний мужчина, подложил под бокал бумажку и снова исчез. Мама вынула ее и прочитала.
— Но я этого не заказывала!
Подошел второй официант и выжидающе протянул руку. В ответ на мамины объяснения, что произошло недоразумение и она не сделала ни глотка, он лишь поправил свой фартук и поднял над головой палец, подзывая кого-то. Тот самый полицейский, которого мы видели раньше, кивнул ему головой и направился на нашу сторону, остановившись, чтобы пропустить конный экипаж.
Мама швырнула веер на столик, бокал опрокинулся, и струя красной жидкости пролилась на ее порванное платье. Мы оба вскочили.
— Ладно — вот вам! — вскрикнула мама, достала из сумочки три монеты и втиснула их в руку официанта.
Мы прошли целый квартал к востоку, увлекаемые непрерывным потоком на Рамблас, и только тогда она заговорила:
— Этих денег нам хватило бы, чтобы купить еды на два дня. И знаешь, что самое плохое, Фелю? Мне еще больше хочется пить. — И шепотом добавила: — Вот за что я ненавижу города.
— За что?
— За то, что они заставляют тебя желать того, о чем ты даже не помышлял. Того, чего тебе никогда не получить.
Впрочем, я ведь так и не объяснил, почему тем утром мы неожиданно покинули Кампо-Секо и как случилось, что наш мир раскололся на две части: на одной стороне оказались мы с мамой, на другой — Луиза с Тией. Тия надеялась, что ужасный позор предыдущей ночи будет смыт свадьбой с доном Мигелем. Мы уже целовали ее в сухие щеки, обещая скоро написать, а она все еще отказывалась верить, что мы уезжаем. Луиза понимала, что кто-то должен остаться с Тией и что большой город — не место для молодой девушки, тем более что мы даже не представляли себе, где будем спать. Но, похоже, ее успокоило обещание мамы скоро вернуться. Ее не смутило, что мама упаковала свои серебряные подсвечники, две большие скатерти, отделанные кружевом, и скатанный в рулон гобелен, доставшийся ей в наследство от родителей.
В нашем городке мама пользовалась всеобщим уважением, но здесь, в Барселоне, никто не обращался к ней «донья». И хотя в молодости она бывала и здесь, и в других местах — на Кубе, в Кадисе, в Мадриде, — прошедшие годы поубавили в ней уверенности. В Барселоне мама терялась, не знала, где можно присесть отдохнуть, как потребовать хорошего обслуживания или расшифровать указания, которые давали нам сонные торговцы сигаретами и апатичные уличные уборщики. Пока мы бродили по бульварам и аллеям Барселоны в поисках адреса рекомендованного доном Хосе учителя, прохожие толкали ее и бросали пренебрежительные взгляды на ее немодную одежду. Каждый раз, когда она останавливалась на перекрестке, потерянная и уставшая, казалось, что она стала меньше ростом, ее
В конце концов мы нашли дом учителя на боковой улице, провонявшей гниющими креветками, мочой и еще какой-то дрянью, от которой нас замутило, хотя мы и старались скрыть это друг от друга. Жившая на первом этаже круглоплечая согбенная старушка услышала, как мы стучим в запертую металлическую калитку.
— Альберто Мендисабаль? — пробормотала она, показывая на лестницу. — У него бывает немного посетителей.
Мраморные ступени ведущей наверх холодной неосвещенной лестницы претендовали на элегантность, но каждая из них была истерта множеством ног, а в углах лестничных площадок скопился неубранный мусор.
В ответ на наш неуверенный стук Мендисабаль открыл дверь. Он был одет в мешковатый кардиган такой широкой вязки, что из-под него просвечивала серовато-белая рубашка. Он был небрит; серебристая щетина на щеках казалась чуть светлее, чем густые короткие волосы на голове. Мешки у него под глазами были усыпаны желтоватыми точками. Когда он улыбнулся, его тяжелые веки полностью закрылись.
— Зовите меня Альберто, — сказал он, не обращая внимания на мою протянутую руку. — Я не привык к титулам.
Альберто выслушал наш рассказ о посещении консерватории и взглянул на рекомендательное письмо Аль-Серраса:
— Вы что, надеетесь, что этот город приветит вас из-за одного вашего имени?
Я непонимающе уставился на него. К этому времени я знал историю своего рождения и путаницы с именем, но не понимал, какое это имеет отношение к нынешней ситуации.
— Ганнибал, — произнес Альберто с выражением. — Великий человек, направивший на римлян армию слонов. Его отцом был Гамилькар Барка, основатель Барселоны. Что, больше никто не читает историю?
Я собрался с духом:
— Не знаю насчет завоеваний, но со смычком в руке я не боюсь ничего.
— Боец — это хорошо! — отозвался он. — В этом городе артист должен быть бойцом хотя бы для того, чтобы его услышали даже сквозь взрывы.
Заметив мои поднятые от удивления брови, он добавил:
— Город бомб — ты знаешь, что так называют Барселону? Как минимум раз в год Рамблас заполняется дымом. В промежутках между взрывами и пожарами, пожирающими церкви, город рождается заново. Это неизбежно. Есть несколько прекрасных площадей, где когда-то стояли соборы.
Мама вздернула подбородок и обвела комнату взглядом, демонстрируя нарочитое безразличие.
— Если городская жизнь пугает вас, немедленно возвращайтесь, — сказал Альберто. — Садитесь на поезд, пока с железной дорогой ничего не случилось. — Он покачался на каблуках, затем выдохнул и смягчился: — О, все не так плохо. На самом деле здесь даже слишком тихо. Заходите, садитесь. Нам есть что обсудить.
Тем же вечером Альберто взял меня в ученики. Его жена скончалась несколько лет назад, дочь вышла замуж и переехала в Валенсию, так что он предложил нам снять у него комнату. С оплатой обещал подождать до тех пор, пока мама не найдет работу. Ночью, лежа в постели, мама прошептала: «Он интеллектуал и анархист, но достаточно безобидный. Хотя бы не потребовал с нас много денег».