Испанский гамбит
Шрифт:
– Убить?
– Врага уничтожают как могут и когда могут, мистер Флорри.
– Боже правый!
– Вам довелось воевать, Флорри?
– Нет, конечно нет.
– Ну а я участвовал в нескольких войнах. Там быстро обучают обращению с врагами.
Флорри теперь ясно понимал подоплеку происходящего: сэр Деннис и «Зритель» в полной гармонии с правительством его величества разработали весьма утонченный, благодушный, почти приятельский и очень английский способ ведения подобных дел. Предложить Флорри такую жизнь, о которой он мечтал, но
– Нет, – решительно произнес Флорри. – Вы заставляете меня быть моральным судьей в этом деле. Я не считаю, что это правильно.
– Но, мистер Флорри, родина вправе требовать больше, чем…
– Родина человека там, где его друзья. Правильнее будет сказать, что если их нет, то этот термин лишается смысла.
Он встал.
– Уверен, что вы проинформируете сэра Денниса о принятом мной решении.
Флорри резко повернулся и направился к двери. Но она не открывалась.
– Мистер Флорри, – в голосе Вейна звучало смущение, – по нашей просьбе сюда прибыл констебль специального подразделения. Здоровенный такой парень. Он сейчас находится за этой дверью. Имеет недвусмысленные инструкции.
– Арестовать меня, полагаю? За отказ участвовать в недостойном заговоре?
– Мистер Флорри, должен признаться, что нахожу ваше лицемерие невыносимым, – процедил майор после долгой паузы. – Вейн, объясните добродетельному мистеру Флорри, какими инструкциями располагает констебль.
– Ордер на ваш арест. Обвинение – дача ложных показаний.
– Дача ложных показаний?
– Вы помните Бенни Лала, не так ли, мистер Флорри? – спросил Вейн.
Что-то оборвалось в груди Флорри.
– Думаю, помните. Вы ведь так красноречиво написали о нем. Хоть и опустили некоторые детали, мистер заместитель суперинтенданта полиции, – жестко произнес майор.
Флорри не сводил с него глаз, полных одновременно ненависти и страха.
– В прошлом году один человек признался в совершенном им убийстве. Он принадлежал к бирманской По-Бен-Сьен, иначе называемой Партией свободы, военной националистической группировке, контролировавшейся, как мы полагаем, коминтерновскими приятелями Джулиана. Когда эта группировка обнаружила, что У Бат передает информацию одному из наших людей, она сочла необходимым его элиминировать. У Бат был убит, а вину попытались свалить на нас.
– А вы – на меня. Несколько лет назад я допустил ошибку, дав показания о том, в чем не был уверен, и сейчас вы пытаетесь возвести на меня обвинение.
– Которое грозит вам заключением в Скрабс. Дача ложных показаний наказывается сроком до четырех лет, насколько мне известно. И заметьте, мистер Флорри, в Скрабс есть камеры, которые могут показаться невыносимыми, особенно молодому человеку с такой приятной внешностью, как ваша. Я могу использовать то небольшое влияние, которым располагаю, и добиться, чтобы вас поместили среди педерастов особо агрессивного склада. Согласитесь, весьма тяжелое испытание для выпускника привилегированной
– Вы не считаете себя негодяем, майор?
– Как писатель, вы должны высоко ценить иронию. Вот небольшой пример в вашу коллекцию. Лично я не сомневаюсь в том, что вы поступили совершенно правильно в случае с У Батом. Закрывать то дело надо было как можно скорее. Но я без малейших угрызений совести воспользуюсь этим поводом, чтобы принудить вас сделать такой же правильный выбор. Исполнить свой долг. Не сомневайтесь, мы сделали все, чтобы обвинение было вам предъявлено.
– Я обращусь в прессу.
– Используя «Положение о государственной тайне», о котором я вам уже сказал, мы заставим ее замолчать.
Флорри уставился в окно. За ним виднелись очертания Лондона, наверное, те же, что и во времена Диккенса: ровный, аккуратный ряд невысоких домов с каминными трубами на крышах. Больше всего это напоминало разложенные почтальоном на столе посылки. И между этими домами пробирались нечестные, вороватые граждане Британской империи, безликие и безымянные, в чью когорту его только что завербовали.
– Не знал, что британские власти могут быть так безжалостны.
– Судьбе было угодно послать нам безжалостных врагов, Флорри.
– Поймите, вы, как никто другой, подходите для этого дела, мистер Флорри, – заговорил Вейн. – Как писатель, вы имеете возможность бывать там, где бывает он. Вы с ним хорошо знакомы. Выражаясь точнее, вы очень хорошо знакомы, как это бывает с мальчиками в закрытых школах. Старые школьные связи, мистер Флорри, кое-что значат, согласитесь, что это так. Затем, вы – бывший полицейский, человек, имеющий опыт в секретных делах. Вы вытащили самый правильный билет, мистер Флорри. Ну и действительно, чувство долга тоже не пустой звук, сэр.
– Еще одно, Флорри, – встрял майор. – Ведь вы его ненавидите. Или, по крайней мере, должны ненавидеть.
«Джулиан, – подумал Флорри, – за что ты меня так обидел?»
Он вспомнил мальчика, которого так любил и который едва не погубил его.
«Да, я тебя ненавижу. Это правда. Какой-то неведомой алхимией чувств моя любовь жалко перетекла в ненависть. Никогда не забуду, как ты потехи ради насмеялся надо мной».
– Мы обязательно уточним все детали, мистер Флорри, – снова заговорил Вейн. – Возьмем все расходы на себя. В таких делах мы не мелочимся.
Флорри, подняв глаза, увидел, что оба искусителя надевают пальто, собираясь идти.
– Всего хорошего, Флорри. Рад, что вы с нами, – бросил майор.
Флорри закрыл глаза. Донесся звук захлопнувшейся двери, затем тихие удаляющиеся шаги.
2
Отель «Люкс»
К концу 1936 года самый, казалось бы, безобидный из звуков – негромкий стук в дверь – внушал москвичам, как и всей России, неописуемый ужас. Раздавался он преимущественно по ночам, ближе к рассвету. И означать мог только одно.