Испанец
Шрифт:
Все эти бесхитростные мерзкие радости были словно написаны на лице Елены Петровны. Глядя в бледное лицо дочери, та, раскрасневшаяся от возбуждения, поигрывала бровями, словно ожидая, что Марина одумается тотчас, уступит, но Марина смолчала.
Отчего-то именно сейчас ей отчаянно захотелось не уступать матери! Зная, как трудно и невыносимо будет впереди, она не хотела доставлять матери этой пошлой радости и ушла первой, с высоко поднятой головой, не дожидаясь, когда соберутся негодующие родители.
***
Бабушкина квартира встретила ее тишиной, блаженным
Все, что ее окружало, было до боли родным, уютным, хорошо знакомым. Воздух все еще звучал ласковым голосом бабушки, но самой ее уже не было. Все было на своих местах, пол поблескивал, намытый и натертый, на окне на кухне были белоснежные крахмальные занавески – бабушка прекрасно шила и вышила их сама, создала зимнюю красоту в технике ришелье, - а ее – не было.
Но это тепло и уют, доставшиеся Марине – это было словно последнее прикосновение любящих теплых рук. Забота и искреннее переживание за ее судьбу; и Марина, сидя на полу в прихожей, заливаясь в три ручья, плакала в голос, впервые в жизни не сдерживаясь, не закусывая губ и не глуша рыдания, выла в голос. Она всецело ощутила свое одиночество и свою абсолютную ненужность никому в этом мире, и от этого стало только хуже.
Вещи, бытовые мелочи, белье – все осталось у родителей, и идти туда не хотелось категорически, а сами они вряд ли принесут. Нет, конечно; мама поморщит губы и с видом оскорблённой добродетели скажет:
– Ей надо – пусть идет и забирает. К тому же, это не мои вещи. Что я буду рыться в чужом белье?
Впрочем, Марина не жалела о своих потерях. Пусть там останется ее халатик и пара платьиц. Зато – и это она знала точно, - в шкафу было много постельного белья, которое теперь принадлежало только ей!
– Переживу как-нибудь, - прошептала Марина, отирая мокрые щеки.
Впервые за последнее время она вспомнила об Игоре; куда он вообще пропал?! Как сейчас была бы кстати его поддержка – даже не материальная, а всего лишь участие, доброе слово! Но телефон его был недоступен; который день подряд недоступен, словно Игорь решил прервать всякое общение. Марина от этих мыслей разревелась еще больше, и, чтоб не раскиснуть окончательно, набрала своей подруге, Аньке.
Анька была старинной подружкой Марины, еще со школьных лет; в отличие от остальных одноклассниц, она никогда над Марной не издевалась и не считала ее не кривлякой, ни дурочкой.
– Ну чего, чего, - ворковала Алька в трубку своим хрипловатым голосом наседки, слушая Маринин вой, - чего ревешь? Все, все, успокаивайся! Ну жалко, но что поделать?
– Приходи-и-и, - провыла, как пароходный гудок, Марина.
– Прямо сейчас? – усомнилась Анька. – А твои битюги орать не будут? Они же вечером тебя порвут на ветошь.
Что за люди Маринины родители, Анька тоже знала. Видела, как те относятся к дочери; слышала,
Услышав сомнение в голосе подруги, Марина вдруг перестала плакать, и совершенно спокойно и даже с гордостью ответила:
– Ань, а я не дома… Точнее, нет, я как раз дома. Я у бабушки; эта квартира теперь моя. Завещание.
На миг Анька даже захлебнулась восторгом от этих новостей.
– Крас-сава бабуля! – выдохнула она, наконец, когда способность говорить членораздельно вернулась к ней. – Сделала таки битюгам козью морду! Слушай, ну эту бабулю помянуть стоит! Она прям сделала мой вечер! Жди меня, и я приду!
К приходу Аньки на столике на кухне уже стояло нехитрое угощение и недорогое вино. Анька тоже явилась не с пустыми руками; стаскивая сапоги, она с порога помахала бутылкой мартини и пакетом с фруктами:
– Такую бабулю поминать только мартини! – безапелляционно произнесла она, стряхивая с плеч куртку.
– Ну, рассказывай, чего там у тебя? Как битюги пережили, что квартирка теперь твоя?
То ли от алкоголя, толи от усталости, или наоборот - от сброшенного с души груза, - но Марина ничего не стала скрывать, рассказала как есть, как повела себя у нотариуса, и о противной злобе матери, которая была уверена, что Марина не справится – тоже рассказала. В глубине души ей было стыдно и противно от этой победы, но Анька, заедая мартини куском дешевого сыра, отсалютовала ей кружкой, в которой был налит алкоголь.
– Во-о-о! – одобрительно выкрикнула она. – Вот! Ведь можешь же! Ай, маладца! Раньше надо было битюгов строить. С ними только так, гавканьем и покусами! И не ссы, справишься ты, это все временные трудности, с работой-то. Почему, кстати, битюг, - подразумевая отца Марины, спросила Анька, - не помог тебе с трудоустройством? Он же с администрацией города на короткой ноге? Попросил бы кого…
Марина, пригубив свою чашку с мартини, устало поморщилась:
– Ты же знаешь его позицию. «Всего добивайся сама». Вот и весь его ответ.
– Вот козлина, - ругнулась Анька. – Ну, работала б ты сама, не он же! Карьеру строила б сама! Да им просто нравилось, что в доме есть человек, на которого можно лайку спустить. Знаю я таких; им просто живется лучше, если гадость сделали. Слу-ушай, - протянула Анька вдруг, - а у тебя как с испанским?
Марина пожала плечами.
– Как у меня с испанским, - протянула она. – Диплом защитила, говорю, перевожу…
– Сервантеса в оригинале, да, - язвительно поддержала Анька. – И полы моешь!
– А что делать, - слабо возразила Марина, - работать где-то надо.
– Где-то! – передразнила Анька. – Ну не туалеты же скрести! А вот я щас папке позвоню, - Анька выудила из кармана штанов телефон, принялась тыкать пальцем в яркий экран. – Что-то он такое говорил о переводчике, знаешь, как в том фильме: «Был у нас толмач. Ему переводить, а он лыка не вяжет. Ну, мы его в кипятке и сварили».
Отец Аньки работал в какой-то солидной фирме.