Испанцы трех миров

Хименес Хуан Рамон

*

Этой смутной порой, когда воздух темнеет, задыхается сердце и рвется на волю… Лег туман, отзвонили, звезда леденеет над почтовой каретой семичасовою… А закат, колокольня и ветви над домом наполняются смыслом забытым и странным, словно я заблудился в саду незнакомом, как ребенок во сне, и смешался с туманом. Развернется карета, застонут вагоны и потянутся вдаль… если есть еще дали!.. Я стою одиноко и завороженно, не достигший отчизны паломник печали.

*

Люблю

зеленый берег с деревьями на кромке, где солнце заблудилось и кажется вечерним, и смутные раздумья, душевные потемки, плывут среди кувшинок, гонимые теченьем. К закату? К морю? К миру? В иные ли пределы? В реке звезда плеснула, и путь ее неведом… Задумчив соловей… Печаль помолодела, и в горечи улыбка мерцает первоцветом.

*

Детство! Луг, колокольня, зеленые ветки, разноцветные стекла высоких террас. Как огромная бабочка смутной расцветки, вечер ранней весны опускался и гас. И в саду, золотом от вечернего света, птичье пенье росло, чтобы вдруг онеметь, а прохладные волны приморского ветра доносили из цирка плакучую медь… И еще до того, как возник безымянно и застыл во мне горечью привкус беды, я любил, соловьенок, в безлюдье тумана затихание мира и голос воды.

*

Луна светозарней ливня — и сердце мое под нею становится, как колодец, прозрачнее и полнее. Все выше вода и выше, пока не раскроет щедро навстречу земле и жажде свои световые недра. Цветок и звезда в ней рядом, светло от ее прохлады, а где потонуло счастье — сквозят голубые клады.

*

Чем он был изначально, твой напев соловьиный, — родником, или розой, или ранней звездою? Вспомни, лунная птица, — за какой луговиной он поил первоцветы водой золотою? И твои ль это в небе самоцветные трели? Или бог в тебе плачет, что ни миг — сиротливей? Или сам не припомнишь, у какого апреля ты украл, соловей, свои звезды в разливе?

*

Как из колодца, небо, в тебя гляжу украдкой, и там, куда стремятся глухие стены эти, так бесконечно много в твоей улыбке краткой — ты квадратура круга всей красоты на свете. Ты все — и боль, и вера, и все, о чем я плачу. Лазоревая бездна, ты рай мой и могила, где обрету навеки и навсегда утрачу и все, что ты открыла, и все, что утаила.

ОСЕНЬ

Русло, ширясь, пустеет от отлива

к отливу. Все мрачней и невзрачней топкий берег низовья. Под мостом вороненым беглый луч торопливо разрывает завесу, набухшую кровью. Кромка моря! Как будто алмазная льдина в глубь заката дрейфует… Пакетбот запоздалый бросил якорь в лимане и застыл лебедино в полированном небе холоднее металла. Стали запахом дали. В обмелевшей низине — тростниковые крылья. И, как тусклую ризу, солнце ткет — умирая, словно лист на осине, — световые прожилки по кровавому бризу.

*

Увядшие фиалки… О, запах издалека! Откуда он донесся, уже потусторонний? Из юности забытой, ушедшей без упрека? Из женского ли сердца, из женских ли ладоней? А может, залетел он по прихоти случайной рассеянного ветра, затихшего за лугом? Или в стране забвенья, зеленой и печальной, он вторит отголоском надеждам и разлукам?.. Но по-девичьи пахнет весенними ночами, и старыми стихами, и первыми слезами — серебряным апрелем, померкшим от печали, …безоблачной печали, смеявшейся над нами…

*

Холодные радуги в зарослях сада, размокшие листья в затопленной яме, и сонный ручей под дождем листопада, и черные бабочки над пустырями… Больная трава на развалинах давних, на старых могилах, на мусорных кучах, фасады на север и плесень на ставнях, агония роз, и доныне пахучих… Тоска о несбыточном, о непонятном, о том, что исчезло, да вряд ли и было, и темные знаки на небе закатном, и тот, кому горько, и та, что забыла…

*

Летят золотые стрелы с осеннего поля брани. И в воздухе боль сочится, как яд, растворенный в ране. А свет, и цветы, и крылья — как беженцы на причале. И сердце выходит в море. И столько вокруг печали! Все жалобно окликает, все тянется за ответом — и слышно: — Куда вы?.. Где вы?.. — Ответ никому не ведом…

ОДИНОКАЯ ЛУНА

Отзвучала сирена, и луна все печальней. Потянуло с востока дорассветным туманом. Лай собак замирает на окраине дальней, и весь мир исчезает, потонув в безымянном. Свет луны разольется по кладбищенским ивам… Вспыхнет мох под луною на старинном соборе… Заблестят ее слезы в роднике торопливом… И земля опустеет. И останется море…

ВОЗВРАТ