Исмаил
Шрифт:
— А где твой галстук?
Исмаил вытащил краешек галстука из кармана пиджака и показал:
— Вот он!
Все трое смотрели на галстук. Длинный Байрам произнес:
— Исм-красавчик в галстуке, что получится? Маменькин сынок.
— Верблюд ты немытый, следи за языком!
Байрам рассмеялся, обнял Исмаила за шею и с силой поцеловал его:
— Синеглаз мой, я его слуга!
Фильм о Мораде-молниеносном кончился. Некоторые вспоминали его сцены, большинство уходило из кофейни. Морад-красавчик кулаком стукнул по столу. Коробок упал.
— Нам пора, завтра чуть свет на работу.
Оставив
— Исмаил, надень галстук, хочу увидеть, как ты смотришься.
Тот подбросил коробок и сказал:
— И ты шутишь, Ильяс, галстук ведь не для меня, мне пришлось его надеть.
Ильяс положил ему руки на плечи:
— Ну сегодня вечером уж больно охота увидеть тебя, дружище, в галстуке — неужто откажешь?
Длинный Байрам поддержал:
— Давай, покажись, не заносись уж слишком!
— Куда б я ни занесся, твои руки достанут! — пошутил Исмаил.
И голос Али-Индуса послышался от мойки:
— Исмаил, надень, и я посмотрю.
Исмаил тяжело поднялся. Зашел за стойку. Достал из кармана пиджака галстук, накинул его на шею, как утром, затянул под крахмальным воротником рубашки и установил посередине. Надел пиджак и пошел в сторону Ильяса.
— Пожалуйста, смотри во все глаза!
Ильяс глядел удивленно. Его глаза цвета меда блестели. Своими длинными костлявыми руками он обнял Исмаила за шею, поцеловал его и сказал:
— Служу высшему, ей-ей, нет тебе равных в Гамбар-абаде и вокруг!
Али-Индус вытер руки, подошел ближе и напевно провозгласил:
— Все на шаг назад, идет жених, зажигать пламя!
Те несколько человек, которые оставались в кофейне, рассмеялись. Ильяс воскликнул:
— Жених, идем в город, повеселимся. Мне уже не терпится!
И длинный Байрам поддержал:
— Идем-идем, а то терпение мое иссякнет!
Глава 4
— Думай как следует, а то нажалуюсь на тебя. Нельзя так со мной обращаться! Али-Индус опустил голову и машинально вытирал стол тряпкой.
— А все-таки, в чем я виноват, Акрам-ханум? Исмаил, слава Аллаху, уже мужчина, сам за себя отвечает…
— Раз-два, и мужчина? А для меня он еще ребенок все тот же. И я хочу знать, где он был ночью!
Исмаил, с заспанными глазами и бледным лицом, сидел у стены кофейни и слушал разговор матери с Али-Индусом.
— Я вчера днем и вечером все глаза проглядела, ожидая этого изверга. Полдень — нет его, вечер — нет, ночь — нет. До утра — то во двор, то в комнату. Глаз не сомкнула. Тысячу дум передумала. И вот опять полдень, и он, вместо того, чтобы прийти домой, спит у тебя в кладовке. Вообще, по какому праву ты заколдовал моего сына и похитил его, а? По какому праву? Имею я право подать жалобу на тебя?
— Что вы говорите, госпожа? Как это заколдовал? Какими чарами? Исмаил мне как сын…
— Вот не надо насчет сына, мы не знаем, где твой сын и где семья твоя! Все знают, что ты из Индии. А здесь колдовство затеял! Теперь на сына моего порчу навел!
Али-Индус рассмеялся. Бросил тряпку на стол.
— Чего
Потом он повернулся к Исмаилу:
— А ты что скажешь? Спишь или нет, слышишь, что говорим?
Тот был еще в полусне — веки опухли, глаза красные и зевает вовсю.
— Слышишь или нет, что мать твоя говорит?
— А в чем проблема-то?
— Ты меня спрашиваешь, в чем проблема? Ты своей матери объясни, а то она мне всю кофейню разнесет.
Исмаил нетвердо встал на ноги.
— Что случилось, мама? Одну ночь дома не был, так ведь не десять. Сейчас как раз собираюсь домой.
— Прах на твою голову, что ты опозорил меня. Вот уйдешь на работу устраиваться, а потом труп принесут.
— Так ведь все хорошо, родная. Иди домой, я сейчас приду.
— Да сто лет ты не нужен мне. Чтоб ты сдох. Чтоб ты под машину попал. Чтоб ты в ад провалился. Но не позорь меня!
Произнеся это, она быстро вышла на улицу. Воцарилась тишина. Под потолком крутился вентилятор, чуть поскрипывая. Вошел длинный Байрам со своим посохом. Увидев Исмаила, рассмеялся и громко спросил:
— Ну как, Исм-красавчик, вчера хорошо повеселился?
— Тебе какое дело?
— Байраму-спортсмену до всего дело!
— Не мели ерунду.
— Да здравствует Хамаюн!
— Тьфу! Говорить с тобой не хочу.
— Ну и не говори, гуляка. Али-ага, открой мне колу холодную, горю весь от жары.
Он развалился на стуле, прислонив посох к стене и стараясь не смотреть на Исмаила. Из громкоговорителя местной мечети раздался азан к намазу. Исмаил колебался, идти домой или нет. Не хотелось идти. Страшновато было. Побаивался он материнского скандала, ее визга и криков, ее проклятий и рыданий, и, в конце концов, оскорблений и смачных ругательств, заслышав которые, соседи открывали окна и выглядывали. Галстук все еще был у него в кармане. Самаду-аге, хозяину фотомастерской, обещал вернуть через сутки, и вот, задерживал.
С этой мыслью он поднялся, чтобы идти домой, когда перед кофейней остановился вишневый «Бенц» Айаза. Как всегда, за рулем был Хатем, сам Айаз водить не любил. Он был грузный, с выступающим животом, короткими кривыми ногами и мясистым лицом, с широченными усами, черными и тяжелыми, закрывающими губы. В Гамбар-абаде и вокруг все знали, что Айаз приторговывает зельем. Говорили, что деньги он лопатой гребет и что в полиции у него дружки, которые закрывают глаза на его дела. Еще, правда, говорили, что сам он подвешен на высокий крючок. При этом он привычки к зелью не имел. Жизнь вел здоровую. Он был мягок и добр, немного нетерпелив и очень забывчив. Видели, что он приносил деньги в банк, чтобы положить на счет, кипами ассигнаций, завернутых в большой платок, и так их и подавал в окошко кассиру. Когда его спрашивали: «Айаз-хан, сколько здесь?» — он моргал, как ребенок, и отвечал: «Не знаю. Посчитайте, увидите, сколько». Кассир начинал считать. Клиенты банка изумленно смотрели на груду денег, а он после подсчета соглашался с любой суммой, которую называл кассир. А вообще-то народ боялся больше Хатема, чем Айаза. Хатем был как волк — с вытянутым лицом, расширенными глазами кофейного цвета и бурыми усами. Его взгляд был тяжелым и угрожающим. Длинный Байрам, увидев Айаза, встал.