Искусство проклинать
Шрифт:
Док настороженно молчит и я иду в наступление: И охота же тебе бросать в праздник семью! Док, ну ты-то… Ты же понимаешь, что я привычная, что я могу справиться с чем угодно? Что мне легче переживать некоторые вещи одной? Перетерпеть первый спазм, а потом взять себя в руки… Ты ведь всё про меня знаешь, Док… Сиди дома, прошу тебя!
— Я не дома, Тинатин, я в больнице. У нас тут снова чёрте что… Хотел вырваться к тебе ненадолго — в голосе Дока нет ни капли веры в мои слова, но я не даю ему продолжать разговор на эту тему.
— Ничего, позже увидимся, Док! Мне нужно в церковь. Давай завтра, Док, а? Я позвоню. Хорошо?
— Не
К чёрту! Всё к черту! Сочувствие — одно из самых благородный стремлений на свете, да! Но никто, никогда и нигде не в силах разделить с человеком горе во всей его полноте! Никто не может проникнуться моей потерей до конца! И я не могу до самой глубины понять эту немыслимо страшную трагедию Дана! Мальчика больше нет! Такого чудесного, прекрасного, чистого и абсолютно необыкновенного мальчика! Его больше нет и никогда не будет! Бесполезно выть и плакать! Проклиная свою вину, своё неумение видеть вперёд…
Подумать только, он целых десять минут, СВОИХ ПОСЛЕДНИХ ДЕСЯТЬ МИНУТ, был один! Шёл по земле и я была недалеко, но занималась какими-то дурацкими хозяйственными делами, вместо того, чтобы висеть у него на руке и любоваться его изумительно живым лицом! Больше у мира не будет такого лица! Его никогда не будет! Дана — не будет, его нет…
Ночью я разделась и легла в постель как положено, после душа и вечернего чая из трав. Снилось непонятное: полулюди-полутени, звуки, голоса, цветы и птицы. Что-то мягко толкнуло в грудь, и я открыла глаза. Крестик на груди нагрелся и мягко скользнул вниз. Снежная крупа тихо билась в стекло, телефон молчал…
Одеяло не закрывает лица, лежать свободно… Что это? Я влезла ногами в шлёпанцы, накинула халат, спустилась вниз. Газ выключен, котёл гудит ровно, нигде не капает вода, свет не горит… Что там на лестнице? Я поёжилась, открыла входную дверь со второго этажа и оглядела сверху ступени и перила. В райке кто-то сидел на левом стуле, прикрытый вьющейся лианой. Я включила свет и заледенела сразу, с одного короткого вдоха. Это был Дан.
Он сидел на стуле из пластика цвета «слоновой кости» в чёрном, чуть широковатом костюме и белой рубашке, привезённых Васо из универмага на похороны, и его лицо и руки выделялись на окружающей цветовой гамме, чуть ли не светились призрачной голубоватой белизной.
Мне не пришло в голову, что это чья-то злобная шутка. Я не стала перебирать в уме вариантов чудовищного злодейского розыгрыша. Никаких муляжей, голограмм, преломления изображений, фотографий и прочих изобретений… ЭТО БЫЛ ДАН! Он шевельнулся, и поднял ко мне неподвижное, нереально бледное лицо с густыми тенями глазных впадин. Я снова коротко вздохнула и воздух упал внутрь ледяным комком.
— Дан…
Ноги отрывались от пола с трудом и не слушались. По ступеням их немного легче было переставлять вниз. Я шла в вечность. Или не шла совсем… Я не помню, как приблизилась к Дану. Он был почти неподвижен, с опущенной снова головой, стиснутыми пальцами, белый, как снег за окном… Я уже кричала, визжала про себя тонким, пронзительным, диким голосом, и чувствовала каждый заледеневший волосок на голове…
Он умер. Я сама закрыла его чудесные синие глаза. Я видела страшные раны на его теле, разорвавшие грудь там, где было сердце, и потребовала, чтобы его сердце не вынимали для экспертизы,
— Дан, Дан! Как же это?
Я тронула его руку, и она была холоднее арктических льдов. Твёрдая заледенелая кисть послушно прогнулась у меня в ладонях. От него не пахло тленом, только слегка — ладаном и больницей, немного снегом. Я приподняла за подбородок его лицо, и заглянула в глаза. Они были открыты, такие же синие, глубокие, почти небесной прозрачности… И они меня видели.
— Господи, да что же… Как это случилось? Кто это сделал? Зачем?
Я с размаха ударилась коленями прямо об каменный пол, и не почувствовала боли, только холод. Беспредельный холод, сковывающий все мысли! Наверно, это продолжалось долго, время тоже застыло и потеряло значение. Я не знаю, что делала и говорила, а он всё сидел, уронив голову, неподвижно и безжизненно.
— Что же делать? Что мне делать! Что делать?
Такого полного ощущения ужаса, пустоты и безнадёжности у меня не было никогда. Можно было выть, биться головой об цемент, лупить себя по щекам, кусать руки, рвать волосы на темени — всё это было. Мне не снилось, мне не казалось, я не сошла с ума…
Дан шевельнулся, и я подняла голову. За окном светало. Тонкий, бледный луч света упал на колено, обтянутое «последним костюмом», в котором Дана уложили в гроб, и это воспоминание снова до хруста свело мне челюсти. Жидкий солнечный зайчик коснулся бескровных рук, и они вздрогнули. Я услышала страшный, знакомый запах горелой плоти. На указательном и безымянном пальцах его правой кисти появились голубоватые пятна.
— Боже ты мой! О-о-о-о! Господи! Господи, что же это? Что это такое? Ну что это такое?! За что?
Дан неловко встал, деревянно выпрямился, и, напрягаясь, шагнул к двери в чулан. Попытался попасть скрюченной ладонью в латунную ручку, промахнулся и снова поднял руку. Я, обливаясь пронизывающими спазмами дрожи, открыла дверь и он вошёл. Механически смахнул с пустого старого ларя для картошки коробки, откинул крышку и улёгся на остатки обоев и линолеума вверх лицом, прижав руки к груди. Это было… немыслимо!
Я закрыла крышку, вышла из чулана и заперла дверь на ключ. Все чувства и вопли в моей голове кончились, тело застыло, а руки и ноги сводило судорогой. Я добралась до ванной, пустила горячую воду, и только когда её набралось почти до половины, увидела, что я залезла в неё прямо в халате.
На работу я почти не опоздала. Быстро разделась, накинула рабочую куртку, села за свой стол, избегая взглядов и вопросов. Меня старались не беспокоить, разговаривали тихо. Уходя к окошку, Ильяс плотно затворял за собой дверь. К нему с самого утра подходили соседи по Дому быта, тихо переговаривались и уходили, опустив глаза. Наверное, приносили деньги для меня. Я ничего не видела и не слышала, кроме пустоты, привычно охватывающей разум и тело, когда мне бывает совсем невмоготу.
Только не думать! Всё равно я сейчас ничего не придумаю. Не думать, и всё! Лучше сосредоточиться на работе. Хорошо, что Ильяс подкинул мне одни мелочи. Нудно, зато и возни достаточно. Тишина почти мёртвая. Мёртвая? Ничего мёртвого не бывает… Ни-че-го!