Искусница

Хаецкая Елена Владимировна

Сариа очень серьезно относился к своей работе и в ранний час уже находился в комнате. Пролистывал книгу и перечитывал уставы. Услышав шаги, он поднял голову.

Хетта стояла в дверях, взволнованная и румяная. Она выглядела так молодо, что Сариа поначалу даже не узнал ее и строго нахмурился.

— Что тебе нужно здесь, милая? — спросил он.

— Я Хетта Таваци, — ответила женщина. — Могу ли я войти?

Сариа побледнел. Разумеется, он глубоко чтил семью Таваци — самый старый и наиболее уважаемый род ремесленников в Гоэбихоне.

С тех пор, как Гампилы запятнали себя позорным предательством, открыв ворота города разбойникам, у Таваци больше не оставалось соперников. И ведь именно братья Таваци, Энел-младший и Готоб, пробрались на корабли пиратов и сожгли их. В пламени страшного пожара разбойники погибли почти все — и случилось это благодаря отваге Таваци. Храбрецы и отличные мастера. Как ни старался Сариа соблюдать объективность, перед этим семейством он трепетал.

Хетта Таваци сказала:

— Не задавай мне вопросов, Сариа. Я должна остаться в этой комнате одна. Мне потребуются книга уставов, клей, перо и чернила.

— Я счастлив предоставить вам все это, госпожа Таваци, но что вы собираетесь делать?

— Я просила не спрашивать, — напомнила она.

— Прошу меня простить, но я не могу… Ведь речь идет о книге уставов! — Сариа выглядел растерянным и несчастным. — Я не имею права! — в отчаянии воскликнул он.

Хетта прошипела:

— Слушай, ты, зеленщик! Я отправлю тебя обратно в лавку твоего отца — разбирать гнилые овощи, если ты сейчас же не уберешься отсюда и не позволишь мне сделать то, что я должна!

Угроза подействовала на Сариа противоположным образом.

Он вскинул голову:

— Вы не смеете разговаривать со мной как со своим слугой, госпожа Таваци. Я — хранитель уставов, и не имеет значения, кто мой отец. Вы извлекли меня из ничтожества, вы сделали меня уважаемым гражданином — ну так и уважайте собственное творение.

Хетта помолчала, переводя дыхание и пытаясь справиться с волнением. Наконец она произнесла:

— Послушай меня, Сариа. Произошло нечто. И я обязана записать это, а потом заклеить страницы.

— Зачем?

— Что — «зачем»?

— Зачем это записывать?

— Чтобы память о происшествии не истлела. А это произойдет, если я не сделаю запись немедленно!

— Зачем же тогда заклеивать страницы?

— Потому что никто не должен знать о том, что произошло.

— Зачем же записывать?

— Потому что оно на самом деле было.

— Но тогда для чего заклеивать? Правда на то и правда, чтобы ее узнали все.

— Некоторую правду лучше утаить.

— В таком случае, ее не стоит записывать.

— Она может потребоваться. В какой-то момент. Поэтому ее необходимо сохранить.

— Но в заклеенном виде, — подытожил Сариа.

— Именно, — кивнула Хетта и вытерла пот со лба. — Я рада, что ты меня понял.

— Теперь понял.

И он вышел из комнаты, оставив Хетту наедине с книгой уставов.

Она раскрыла чистые листы, взяла перо и начала писать.

Хетта

Таваци записала все, что случилось.

И о насилии, учиненном над ее дочерью Иман.

И о Номуне, и о пиратах.

И о гибели Готоба.

И о смерти Иман.

И о вмешательстве Джурича Морана.

И о гобелене, который он создал.

А под конец — о нитке, которая была намотана на средний палец ее левой руки.

Закончив писать, Хетта Таваци аккуратно заклеила страницы по краю и сделала пометку: «читать только хранителю и соблюдать в тайне».

После этого она размотала с пальца нитку, сожгла ее на пламени свечки и с легкой душой отправилась домой — к мужу и милой дочери Иман, которая никогда не выйдет замуж по причине своего слабоумия.

— Теперь ты понимаешь? — обратился к Деянире Тиокан, пятнадцатый хранитель книги уставов.

Девушка кивнула.

— В вашем прекрасном, богатом и внешне благополучном городе имеется маленькая грязная тайна. Обычное дело, поверь. Любой капитал имеет в своей основе какое-нибудь гнусное преступление. И у любого американского миллионера найдется предок — австралийский каторжник, если не похуже. Ничего страшного.

— Ты немножко не то понимаешь, — Тиокан постучал пальцами по книге. — Скоро я перейду к практической стороне дела. Итак, мы имеем в городе весьма опасный артефакт.

— Дубину, с помощью которой можно заставить человека исчез… то есть, пропасть навеки? — спросила Деянира.

— При чем здесь дубина! — Тиокан поморщился. — Ее в любом случае здесь уже нет. И тебе лучше, чем кому-либо другому, известно, что забрал ее отсюда твой приятель, этот твой земляк, Авденаго… Ты совершенно тупая, Деянира, и меня это, честно говоря, угнетает… Все это время речь шла о гобелене. Ты ведь общалась с Джуричем Мораном и должна была научиться смотреть на мир его глазами.

— Лучше я буду смотреть на мир вашими глазами, господин Тиокан, — предложила Деянира. — Объясните мне, чего вы от меня хотите, и я попробую помочь.

Он прищурился.

— Ишь ты, хитрая да гордая! Попробует она мне помочь, надо же… Тут, боюсь, никто помочь не сможет… — И увял. — Разве что ты… Выкормыш Морана. Да, выкормыш Морана — то, что надо. Для того я и рассказал тебе историю гобелена и вражды между Гампилами и Таваци.

— Господ Таваци я знаю, — кивнула Деянира. — Их мастерские занимают целую улицу. А вот Гампилы…

Он выдержал долгую выразительную паузу.

— Мелкие ремесленники, — закончила за него Деянира. — Большая часть членов этой семьи так навсегда и застряла в подмастерьях. Нет ничего почтенного в том, чтобы называться Гампилами, — позорное клеймо предательства с их имени несмываемо. Им приходится платить гораздо более высокие подати, потому что вина их перед городом огромна и не окупится никакими деньгами. Я слышала об этом на собраниях гильдий, — прибавила Деянира скромно.