Искушение Тьюринга

Лагеркранц Давид

Отчаяние просачивалось сквозь щели в двери ее спальни. Мать даже начала говорить о нем вслух, как будто вдруг поняла, что все равно ее выдает язык тела. Когда за обедом она улыбалась и рассуждала о погоде, мальчику хотелось кричать: «Ну заплачь же ты, наконец!» Но дальше намеков и смутных желаний дело не заходило, и тогда он ушел в себя. Подолгу прогуливался вдоль побережья или железной дороги, с тем настроением, с каким люди обычно ходят на кладбище.

Ему потребовалось время, чтобы сориентироваться в ситуации. Нет, никто так и не снизошел до объяснений. И все шло бы, как шло до того, если б не та находка возле ржавой силосной башни и

двух похожих на остроконечные шапки кустов. В траве, рядом с рельсой, лежала черная отцовская перчатка с отворотами гармошкой. Еще не поняв, в чем здесь дело, мальчик почувствовал, что набрел на что-то важное, на решающую улику. Отныне смерть отца перестала быть просто несчастным случаем. Она превратилась в тайну, которую нужно было разгадать. Снова и снова мальчик спрашивал себя: выпала ли эта вещица из кармана отца случайно? Что, если он швырнул ее в гневе? Или даже положил рядом с рельсой в качестве зашифрованного послания?

В надежде разгадать символику загадочной находки, Леонард стал выискивать, что есть в художественной литературе о черной перчатке. Одновременно он пытался представить себе отца накануне смерти. Спрашивал себя, правду ли говорят, что в последние минуты жизнь словно спрессовывается и проходит перед глазами в самых значимых своих моментах. Если с отцом было такое, то каким предстал ему тогда Леонард? Что он делал? Был ли он радостен или, наоборот, глубоко несчастен?

День за днем проходили в интенсивных поисках, но в результате Леонард снова и снова возвращался к самому себе. Отец довел семью до разорения – вот все, что ему удалось уяснить той осенью. Несчастный заплутал в розовом тумане никчемных грез и неоправданных надежд на спасение. В результате у матери не осталось денег на колледж «Мальборо».

И все-таки он ушел оттуда не сразу, благодаря тетке Вики и стипендии по математике и английскому языку. Таким образом Леонард еще некоторое время продержался вне стен родительского дома, чему был рад. Но жизнь сделала неожиданный поворот: началась война. В октябре 1939 года мальчик стоял на вокзале, увешанный коричневыми сумками, и чувствовал, как мир разваливается на куски. Повсюду его окружали солдаты. Рядом заплакал ребенок, и мать, в шляпке которой сверкала серебряная булавка, погладила Леонарда по голове. Умилительная картина, если смотреть со стороны. Мать говорила правильные вещи:

– С тобой все будет хорошо, Леонард. Только не забывай писать мне.

Но слова ее звучали пусто.

Она только разыгрывала любящую мать. Губы прижимались к его щеке, в то время как глаза стреляли по сторонам в поисках нового супруга. Леонарду казалось, что мать сходит с ума при виде богатого мужчины. Даже если на самом деле это было не так, он видел, что больше не нужен ей, что она отвернулась от него и смотрит в сторону новой жизни, где ему места нет. «Почему ты больше не любишь меня?» – кричал его взгляд.

Так или иначе, ее преступление не имело неопровержимых доказательств, вроде дымящегося пистолета. А значит, оставалась надежда на то, что он ошибается и материнская любовь никуда не делась. Что это горе на некоторое время отняло у него мать.

И все-таки что-то в ней умерло. Уж лучше б она влепила ему пощечину там, на вокзале, – боль была бы меньшей, чем от этих ее слов:

– Ты станешь гордостью своей школы… Ты у меня такой талантливый… Только остерегайся драчунов и скандалистов…

В вагоне стоял запах моющих средств и алкоголя. Когда поезд тронулся, мать на перроне показалась

мальчику такой маленькой и жалкой, что он устыдился своих подозрений. Но в следующий момент боль нахлынула снова. И тогда Леонард достал дневник и сделал запись, которая в лучший день могла бы, вероятно, послужить началом чего-то более значительного: «Быть сильным, быть сильным…»

Но где ж ему было взять силы? Только не в колледже «Мальборо», где чувство неприкаянности терзало еще сильнее, чем дома после смерти отца. Леонард ненавидел колледж. И не только по общеизвестным причинам, как то: плохая еда, лишенные воображения учителя или садисты-старшеклассники. Леонард жил в корпусе «А», называемом в просторечье «кутузкой». Он на собственном опыте знал, что за тоскливое дерьмо крикет и регби и каково на самом деле приходится тем, кто считается «надеждой школы».

И все-таки главные причины ненависти были другие.

Глава 10

Леонард Корелл и раньше заглядывал в медицинскую энциклопедию. И не только для того, чтобы навести справки о собственных предполагаемых болезнях, но и просто чтобы побольше узнать о человеческом теле.

Издание выглядело подозрительно потрепанным и старым. Коричневый переплет был заляпан. Листая пожелтевшие страницы, Корелл словно проводил осмотр собственного организма. Иногда он находил у себя симптомы болезней, о которых читал. Быть может, виной тому была сила слова и его не в меру развитое воображение. Или же он действительно лучше понимал, как чувствует себя на самом деле.

На этот раз Леонард быстро пролистнул страницы и остановился на нужной ему статье. «Эстроген, стероидный гормон… Содержится как в мужском, так и в женском организме, но в последнем в гораздо больших количествах… Проникает сквозь клеточную мембрану… воздействует на вторичные половые характеристики, как то: рост груди… ответственен за контроль над менструальным циклом… поэтому иначе называется “женским гормоном”».

Помощник инспектора ничего не понимал. Женский гормон? Зачем его, в таком случае, вводили Алану Тьюрингу? Должно быть, Корелл что-то перепутал или ослышался. Но нет, Тьюринг-старший повторил это слово несколько раз. И он-то ни в чем не сомневался. Итак, Алан Тьюринг получал дозы эстрогена. Но это же сумасшествие… Корелл почувствовал, как его захлестывает волна отвращения. Женский гормон… Разве не следовало сделать наоборот?

Леонард поднял глаза от книги и постарался успокоиться. Женский половой гормон… женский. Помощник инспектора имел весьма слабое представление о причинах гомофилии, но едва ли в их числе была недостаточная выраженность женского начала. «Дурочки» – так их называли. Тетя рассказывала об одной улице в лондонском Вест-Энде, где «Молли» – переодетые в женское парни – предлагали себя мужчинам. Если чего и не хватало гомофилам, так это мужественности, мужского гормона. Такого, чтобы способствовал, к примеру, росту бороды или волос на груди…

Тьюрингу же прописывали нечто прямо противоположное. Разумеется, и этому лечению имелось какое-то объяснение. Но таким вещам обычно предшествуют обширные исследования. И научное обоснование столь странного решения медиков, конечно, есть, просто Корелл пока не представляет себе картины в целом. «Скепсис, мой мальчик, побольше скепсиса, – любил повторять отец. – Большинство ученых только кажутся таковыми…» Но не настолько же… И потом, вряд ли они пичкали своим эстрогеном университетских доцентов.