Искушение Тьюринга
Шрифт:
– Боюсь, на яблоке его было слишком много… – Корелл покачал головой. – Такое количество цианида не могло попасть туда по оплошности Алана. Все говорит о том, что он намеренно капнул на срез цианистого калия.
Корелл произнес это слишком уверенно, притом что сомневался как и в правильности собственной версии, так и в том, стоит ли возражать Тьюрингу. Уж если матери и брату угодно верить в несчастный случай, пусть так оно и будет. В этот момент его осенила одна идея. Вероятно, ее появление было подготовлено детским опытом Леонарда, его сложными отношениями с матерью и бессмысленными
– Премного благодарен за то, что нашли время поговорить со мной, – сказал он Джону. – Но сейчас мне пора возвращаться в участок.
– Капнул на яблоко… – задумчиво повторил тот, будто не слыша собеседника.
– Простите? – не понял Корелл.
– Эта фраза кое о чем мне напоминает, – задумчиво проговорил Тьюринг.
– О чем именно?
– Помню, Алан говорил о каком-то яблоке… Может, есть какой-нибудь классический стих на эту тему или что-нибудь вроде того?..
Корелл пожал плечами. Отравленное яблоко – архетипический образ. Мало ли кто писал об этом…
– Ничего не приходит на память, – ответил он Тьюрингу.
Потом взял у него адрес и номер телефона, пообещав выслать тетради, куда Алан записывал свои сны. Такое не должно было попасть в случайные руки… После чего они простились. Джон Тьюринг сразу будто замкнулся в себе, надев привычную маску чиновника юридического ведомства, – и удалился. Его фигура успела превратиться в мелькающую между деревьями расплывчатую точку, когда Корелл вдруг вспомнил, что так и не спросил его о машинах и математических парадоксах.
В этот момент помощнику инспектора снова пришло в голову, что он, Леонард Корелл, только что предстал перед этим человеком лишь слабым отражением своего истинного «я». «“Я” – больше! – захотелось закричать ему вслед Джону Тьюрингу. – То, что вы видели, – не более чем моя тень!» Он едва не задохнулся от этой мысли и, спохватившись, улыбнулся двум проходившим мимо молодым женщинам.
Несмотря на нервозность, Корелл направился не в участок, а повернул на Стейшн-роуд, в сторону библиотеки, где нередко часами сиживал после работы. В рабочее время он не появлялся там из принципа, но на этот раз случай был особый. Так или иначе, Леонард шел туда по служебному делу. Возможно, напрямую не связанному с расследованием, но оттого не менее важному. Поэтому, быстро миновав парк Джорджа Бранвелла Эванса, Корелл прошмыгнул в здание библиотеки и поднялся по петляющей лестнице.
Он успокоился, погрузившись в гулкую тишину, наполненную суховатым запахом бумаги, пыли и еще – едва уловимо – чего-то сладкого. Это здание обволакивало его специфической атмосферой, одновременно повседневной и возвышенной. Здесь Корелл чувствовал себя дома и в то же время робел и трепетал, как в храме. Книги, книги… В них были истоки всех его мечтаний и фантазий.
Леонард медленно подошел к столу, за которым сидела молодая дама по имени Эллен, и попросил ее принести медицинскую энциклопедию.
– Но… вы ведь не больны, сэр? – испуганно осведомилась она.
– Нет, нет, – поспешил успокоить даму Корелл.
И,
Глава 9
Наутро после того дня, когда пропал отец, Леонард проснулся с мыслью, что все образуется, что вчерашние события не более чем отправной пункт новой, лучшей жизни. Полный надежд, он вышел прогуляться и, встретив на берегу, возле красных сараев с рыболовной рухлядью, мужчину в странной шляпе, принял его за одного из местных шутников. Мужчина направлялся к их дому. Мальчик подумал, что он разыскивает отца.
И на этот раз распаленное воображение сыграло с Леонардом злую шутку. Потому что человек, которого он встретил, был не кто иной, как полицейский в шлеме. Дома, прошмыгнув на кухню, Леонард ожидал услышать от матери что-то вроде того, что «вчера вечером папа навеселился всласть», когда вдруг заметил, что она во вчерашнем платье. Полицейский – рослый, бородатый мужчина – был уже тут.
– Ступай в свою комнату, – велела мать.
Леонард затаился за дверью. До него доносились лишь обрывки разговора. Мальчик подошел к окну, долго смотрел на море и черную рыбацкую лодку, но в конце концов не выдержал:
– О чем ты с ним говорила? О чем?
Мужчина в шлеме к тому времени успел покинуть дом.
– Успокойся, Леонард, – ответила мать.
По ее голосу он понял, что случилось самое страшное из всех возможных несчастий. Прежде чем прояснились детали, мальчик услышал о некоем мужчине, попавшем под товарный поезд, шедший из Бирмингема. И что есть основания полагать, что этот мужчина – его отец, поэтому мать должна пойти взглянуть на тело. В общем, если существует наиболее подходящее время для молитв, то оно настало.
Но надежды рухнули сразу. «Я сирота, сирота…» – повторял про себя Леонард, как будто лишился не одного, а обоих родителей. Поэтому он не был особенно шокирован, когда мать вернулась с опознания. Она остановилась на пороге – с пронзительно красными губами и глазами настолько узенькими, что казалось удивительным, что она вообще видит. «Отец умер, его больше нет», – объявила мать, как будто вся дальнейшая жизнь должна была стать не более чем необязательной иллюстрацией к этой фразе.
Леонард должен был как-то отреагировать – слезами или истерикой. Но единственное, что он помнил, – как сломал стул эпохи королевы Анны. Это дало выход скопившемуся внутри безумию, тем более что совершалось осознанно и методично, пока не треснули, разломавшись на части, три ножки, а затем и спинка.
Мать молча наблюдала за его действиями и только под конец откомментировала их одной-единственной фразой:
– Этот стул ему никогда особенно не нравился.
Буквально сразу – как будто ее горе не нуждалось в переходных стадиях – она погрузилась в оцепенение, выглядевшее со стороны как смирение или успокоение. Вечерами играла на фортепиано что-то светлое и счастливое, словно раскладывала пасьянс, и с особенной любовью и тщательностью расчесывала волосы. Таким образом мать могла обмануть кого угодно, только не Леонарда. Он-то чувствовал, как вокруг нее вибрирует воздух.