Искры
Шрифт:
— Только нашего и осталось, Сысоич, что песни. Прошли наши годочки, пролетели, а вспомнить и нечего. — И, желая подбодрить его, добавила: — Не горюй, Сысоич. Как ни жили, а прожили. Дай бог детям нашим получше пожить.
Выбрав себе с десяток луковиц побольше, Игнат Сысоич принялся делать венок. Сегодня он говорил с Леоном о предложении Чургина, но Леон ничего определенного ему не сказал. Игнат Сысоич и так и этак подъезжал к нему, стараясь выведать его намерения, но Леон твердил, что из хутора никуда не пойдет. Однако именно этому и не верил Игнат Сысоич.
— А
— Не спрашивайте, батя. У меня на душе такое, что и сам на себя смотреть не хочу, а не только разговаривать.
Игнат Сысоич призадумался: не иначе, как в Аленке все дело. Приход в семью такой невестки означал прибавление в хозяйстве пары быков, хорошей коровы, овец, а то и лошади и рублей пятисот денег, тогда как уход Леона на шахту лишал Игната Сысоича добрых рабочих рук и грозил вконец разорить хозяйство. А ему хотелось, чтобы сын устроился в жизни и не корил бы потом, что он, отец, не помог ему или мешал его счастью. И он решил посоветоваться с Марьей.
— Я вот об чем хочу перетолковать с тобой, мать, — озабоченно начал он. — Надо сватов засылать к людям. Гляди, обернется судьба и посчастливится хоть одному Дорохову. Как ты думаешь?
Марья, бросив на мужа лукавый взгляд, спросила:
— А с чего это ты затеял, мне бы хотелось знать? Он тебе говорил, Левка, что ли?
— Молчит, все книжки читает, какие Аксюта дала. А что от них? Мы не худо ему сделаем. Приданое, может, взять доведется какое, деньжат там или как, а тогда и шахта ему без надобности и книжки. От злости он сидит возле них, право слово.
Марье было ясно, куда клонит Игнат Сысоич, и в душе ей искренне хотелось засватать Алену Загорулькину. Но она не верила в эту возможность, да без согласия Леона и не хотела начинать такое важное дело. А если у него есть свои планы? Может, он хочет прежде устроиться на шахте, а потом уже пытать счастье у Загорулькиных? А может, уедет в город, к Оксане, и там определится? И она мягко возразила:
— Не время сейчас, Сысоич, затевать сватовство. Ты думаешь, я не понимаю, куда ты метишь, с кем породниться хочешь? Только зря ты думаешь о богатом приданом. И нам его не надо: Левке не с быками жить.
— Знамо дело, не в приданом суть, — удивительно быстро согласился Игнат Сысоич, но тут же стал опять гнуть свое: — А все ж таки оно, приданое, может повернуть его жизнь в хорошую сторону. Да и нашу житуху подправит какой «катеринкой» из приданого.
Долго они говорили, наконец Игнат Сысоич одержал верх. Но тотчас перед ним встало новое затруднение: не на что было справить свадьбу Леона.
— А это не такое легкое дело. Сапог у него нету? Нету. Жакетки дельной нету? Нету, — считал Игнат Сысоич, загибая твердые пальцы. — А шаровары, а поддевка? Шутка ли, такую уйму добра сразу накупить!
Но теперь уже Марья убеждала его:
— И в чужом съездит к венцу, не снимут. Ты же венчался?
— Только что. Да будь оно неладно, чужое это. Едешь, а глаза от стыда прячешь. Нет, мать, это
Вечером, когда пришел с работы Леон, Игнат Сысоич сказал ему, что они с матерью решили посылать сватов к Загорулькиным. Леон удивился такой торопливости, но Игнат Сысоич решительно настаивал:
— Надо ж эту канитель кончать или нет, как по-твоему? Отдадут — слава богу, а нет — скатертью дорога. И нам видней все будет, — горячо убеждал он сына.
Леон понял: хитрит отец и хотел сказать, что не дело отца решать, на ком и когда сыну жениться. Но в душе он и сам был согласен, что действительно лучше все выяснить сразу. Уходить из хутора он решил окончательно и только не знал, куда лучше: на шахту, к Чургину, или в Новочеркасск, к Оксане. Об Алене он тоже думал, и сама собой мысль пришла сперва устроиться на работу, обзавестись квартирой, а тогда уж и сватов засылать. Но отец советовал попытать счастья. Что ж, возражать не было смысла. И Леон сообщил о своих намерениях Алене.
В день, когда свахи собрались итти к Загорулькиным, Нефед Мироныч находился в наилучшем расположении духа. Накануне он получил от адвоката письмо о том, что дело по иску к Егору Дубову за учиненный им погром и убытки назначено к слушанию в суде, и теперь в этой части у него все было в порядке. Жила лишь на сердце его обида, что Калина оказался хитрее, сумел своевременно сделать что надо и опять атаманствует. Но, поразмыслив, он пришел к заключению, что атаманство было бы ему лишней обузой. Ему сподручней заниматься приумножением своего богатства, а атаману надо заниматься именно тем, чтобы огромное хозяйство его, Нефеда Загорулькина, благополучно процветало и чтоб всякие там ермолаичи и другие делали то, что им полагается, а не своевольничали. И Нефед Мироныч успокоился. Сегодня он собрался даже заказать попу благодарственный молебен.
Одевшись в темносинюю суконную тройку, он подстриг черную с проседью бородку, усы и, надев, как следует быть, праздничный картуз, пошел из дому, миролюбиво сказав Дарье Ивановне и Алене:
— Пошибчей чепуритесь! Наряжаются, как все одно женихов ярмарок их ждет на улице. — Выйдя за ворота, он еще раз оглянул себя — все ли в должном виде? — и стал ждать Дарью Ивановну и дочь. Проходившие мимо хуторяне издали снимали перед ним картузы, почтительно здоровались, и он, отвечая, прикасался к козырьку фуражки.
Алена долго наряжалась. Сегодня после обеда должны прийти сватать ее за Леона. В этот важный для ее жизни день ей хотелось быть красивее и наряднее всех. Но отец торопил, и она, накинув на голову кремовый полушалок, последний раз взглянула в зеркало и вместе с матерью вышла на улицу.
Яшка отказался было итти в церковь, но Нефед Мироныч и его заставил одеться по-праздничному. Когда все собрались у ворот, он напутствовал каждого, как надо с людьми здороваться, сколько и каких свечей покупать у ктитора, и, выступив немного вперед, повел семью к обедне.