Искры
Шрифт:
Чургин улыбнулся, напомнил ему о токе Загорулькиных, и Ермолаич нахмурил свои выцветшие от солнца брови.
— Думали столковаться с Яшкой. Двугривенный накинул, вроде ладно договорились. Да выдумал он какой-то подвох. Скосишь десятину — получи девять гривен, нет — по семь гривен десятину считает, как и было. Ну, я-то скошу и поболе десятины, а другой — три четверти. Так и разбил людей надвое и все дело испортил, паршивец. Я же думал, Яшка вроде славный парень, а оно вишь как получилось! Надо было и этого вязать.
В землянку вошел казак Степан Вострокнутов, что жил по соседству, несмело
— A-а, да тут никак с гостями? Доброго здоровьица!
Степан был человеком тихим, молчаливым, ничем внимания на себя не обращал, и лишь на коне и в форме он преображался; на джигитовках у него не было соперников. Поздоровавшись с Чургиным, он присел на скамейку, спросил:
— Ну, как оно дела там, за нашими воротами, Гаврилыч? Тут наши казаки на войну собираются, весь краснотал порубали от скуки. Ничего там не слыхать?
Чургин знал, что Степан живет не лучше Игната Сысоича, по нужде сдает ему землю в аренду, но все же вопросительно посмотрел на тестя, как бы спрашивая: «Как он? Можно с ним разговаривать?».
— Не стесняйся, сынок, говори, — поняв взгляд Чургина, поспешил успокоить его Игнат Сысоич. — Мы с ним хоть и разного звания люди, а болеем, кажись, одними болячками. Так, сосед?
— Раз один пай вдвоем не осилим, стало быть так, — согласился Степан.
Не успел Чургин ответить на вопрос Вострокнутова, как в разговор вступил Ермолаич. Бросив вырезанный кружок жести на верстак, он поднял очки на лоб и наставительно заметил:
— Про нехорошее спрашиваешь, Степан. Вам, казакам, лишь бы рубать, а того не разумеете, что война — это разор для народа. Воспретить ее надо! А ему… «Краснотал порубали от скуки». Небось, пальцы себе от скуки не порубали?
— Вот — человек сном-духом ничего не знает, а он уж целый протокол вычитал, — ответил Степан, окидывая Ермолаича недовольным взглядом. — Не у всех руки по чужим головам чешутся.
Ермолаич усмехнулся.
— Но ты же казак?
— Так что ж из этого? Казак казаку рознь.
Ермолаич умолк. Он знал Степана не первый год, и никак не склонен был равнять его с такими казаками, как Загорулькин или буян Егор Дубов. Но ему непонятно было, почему Степан и от казаков в стороне держится и к мужикам не пристает.
Чургин, наблюдавший за Степаном, видел, что он обиделся, и поправил Ермолаича.
— Вы, конечно, погорячились, Ермолаич. Человек просто шутливо спросил о городских новостях.
— Вот-вот, — обрадовался Степан. — И раз уж начал Ермолаич поносить казачество, я хочу вот о чем спросить у вас. Илья Гаврилыч. Вы человек ученый и должны знать. Скажите, это всегда была такая рознь между казаками и мужиками?
— Это и мне хотелось бы знать, — поддержал его Игнат Сысоич. — А то живем рядом, сеем рядом, а дружбы, согласия промеж нас нет и не было.
Чургин улыбнулся, неторопливо, спокойно заговорил:
— История казачества — это история вольных людей — бунтарей. Не всегда казаки пользовались царскими льготами. Триста лет тому назад их предки были крепостными и холопами у панов, как и мужики. Вы, наверно, слыхали о Пугачеве Емельяне, Разине Степане?
— Еще бы! — оживленно воскликнул Степан. — Первые разбойницкие атаманы.
— Казаки? — хитро
— Да и казаки. Так что из того? Казак казаку рознь, я про то и толкую.
— И я про то же хочу сказать. Тут у вас разные Загорулькины называют моего тестя «голытьбой». Так, папаша?
— Так, так, сынок. «Голытьба», «лодырь» — больше у них и слов нет про нашего брата.
— Вот видите. А кто такая эта «голытьба»? Да вот она перед вами! — Чургин указал на Игната Сысоича и Ермолаича. — А Загорулькины толкуют, что она лежит на печке, ничего не делает и делать не хочет. Так вот двести с лишним лет назад такая «голытьба» из казачества, то есть самая бедная, работящая его часть, соединилась вместе с такой же беднотой русской, киргизской, башкирской, восстала против царя, помещиков и всех богатеев и пошла на борьбу за то, чтобы лучше жить. Атаманом этой «голытьбы» и был славный донской казак Емельян Пугачев. За счастье трудового народа — казачьего и неказачьего — сложил он свою голову. И Степан Разин тоже. А вам все время твердят, что Стенька Разин и Емелька Пугачев — разбойники.
— Вот оно как?! — изумился Степан и хотел было еще что-то спросить, да дверь распахнулась, и на пороге показалась Марья.
— Нашли тоже место — у ржавых цыбарок гутарить, — сказала она, улыбаясь. — Пожалуйте в хату, гости дорогие.
Когда сели за стол, Игнат Сысоич наполнил граненые стаканчики водкой, торжественно поднял свой стаканчик и сказал:
— Ну, сынок, гостечки, прополоснем по первости, а там поглядим.
— Дай бог не последнюю, — сказал, беря стаканчик, Степан и, опорожнив его, торопливо поднес хлеб к носу.
Помолчали, с аппетитом закусывая, и опять заговорили о жизни, о том, что волновало, но не находило объяснения. Чургину посыпалось столько вопросов, что он сомневался, хватит ли времени, чтобы обстоятельно ответить на все. Но спрашивали, в сущности, об одном и том же. Почему жизнь не улучшается и даже становится хуже? Почему одному земли дается вволю, а другому — ничего? Будут ли мужики иметь землю, и когда и кто ее даст?
Степану казалось, что у него болит совсем не то, что у Игната Сысоича, у Ермолаича. Он имел и землю и тягло. Но почему жизнь так устроена, что он не может выбиться из нужды? Игнат Сысоич говорил о заносчивости богатых казаков. Вместе ходят в одну церковь, трудятся на одной земле, а между тем говорят, что с мужиками водиться — плохое дело, жениться на их дочерях — позор. Почему так говорят и разъединяют людей? Ермолаич клял порядки в России и на Дону и доказывал, что нигде трудовому мужику жизни нет.
— Да-а, — задумчиво протянул Степан, — значит, повсеместно оно одинаково приходится человеку.
— А это не всякому человеку, — возразил Чургин. — Вот Загорулькин землю у других за гроши скупает, а вы и свой пай не можете одолеть, моему тестю половину сдаете. Значит, вы не такой человек, как он. У вас сколько тягла?
— Конь да бычок, — глухо ответил Степан и стал крутить цыгарку.
— Закуривайте папиросу, — подал ему Чургин портсигар. — Вот видите: у вас конь с бычком, а у Загорулькина табун лошадей да гурт скотины, не говоря уже о машине. Ровня вы ему?