Искатели прошлого
Шрифт:
Он не сам проснулся, что-то его разбудило. Наверное, облачное стадо уползло дальше на север, потому что разбитая стена, застекленная толстыми рифлеными шестигранниками, слабо поблескивала, облитая лунным светом. В дырах и трещинах свистел ветер, расшатанный домишко скрипел, под полом кто-то возился, за перегородкой храпели. Это все близкие звуки, неопасные.
Долгий далекий визг, замирающий на нестерпимо высокой ноте. Так визжат не от страха. Так визжат те, кто вселяет страх.
Залман выбрался из гамака. Хотя было холодно, его тело покрылось липким потом. Он подумал об оружии. У него
Торопливо зашнуровав ботинки, он отворил висевшую на одной петле дверь в соседнее помещение. Спертый воздух, громкое дыхание спящих, храп. В темноте кажется, что стоишь на пороге необъятной залы.
– Вставайте! Надо уезжать отсюда, надо ехать сейчас!
Спящие застонали, завозились, потом кто-то включил фонарик, и зала мгновенно съежилась до размеров комнатушки, где еле-еле помещались четыре подвешенных в ряд гамака и бесформенный шкаф, источенный древоедами до такой степени, что он больше походил на чудовищно разросшийся древесный гриб, чем на предмет мебели.
– Вставайте! – повторил Залман.
– Чего? – сипло спросил Ругве. – Чего посреди ночи? Охренел?
Вдали взвыла сирена.
– Это у береговой охраны, – обеими руками держа у подбородка одеяло, нервно заметила Руфина.
– Там визжали, – объяснил Залман. – Плохо, когда так визжат. Вот, слышите?
На этот раз – целый хор, переплетающийся с низким воем сирены.
– Это боевой визг кесу! – авторитетно заявил отпрыск Ругве и Руфины, гордый тем, что оказался сообразительнее взрослых. – Нам в школе включали запись прослушать.
Почему они, все четверо, до сих пор сидят в гамаках, вместо того чтобы бежать к машине?
– Идемте!
– Ночью тут все равно не проедешь, – буркнул Ругве. – Береговая стычка. Там две бетонных стены с орудиями. Зря мы налоги платим, чтобы нас охраняли?
– Визжали не за стенами. Ближе.
– Почем ты взял? У тебя, что ли, измерительный прибор под черепушкой?
Залман растерялся, не зная, как передать свои ощущения, и тут загрохотал армейский набат, перекрывая все остальные звуки. Это означало: "Спасайся, кто может!", а почему – Залман, как назло, не мог припомнить.
– Прорыв! – побелев, ахнула Руфира. – Спаси нас, Господи!
Наконец-то они засуетились и полезли из гамаков.
– Две стены понастроили, а получается сплошная срань! – цедил Ругве, нашаривая что-то в потемках на полу. – Где мои штаны?!
– Па, главное – пистолет! – крикнул его сын, приплясывая от нетерпения. – Ты же ополченец запаса, где твой пистолет?
Выражение лица у него было испуганное, возбужденное и восторженное.
Ханелина с Руфиной охали и натыкались друг на друга, пытаясь собрать какие-то пожитки.
Залман выскочил во двор и завел машину. Фары включать не стал, чтобы снизу не заметили раньше времени, что на горе кто-то есть.
На стенах по-прежнему сияли прожектора, в их свете метались маленькие фигурки. Болото напоминало кипящую кашу, охваченную
Из домика вывалилось остальное общество, и Залман сел за руль.
– Пусти меня! – Ругве взмахнул пистолетом. – Ты псих, твою мать, а я водитель трамвая!
Будто бы подчинившись, Залман вылез наружу, внезапным движением перехватил правую руку Ругве, отобрал пистолет и сунул в карман. Хорошо, теперь он вооружен и сможет защитить себя и этих людей.
– Садитесь скорее, – попросил он, снова занимая водительское место. – Поедем.
Ругве не сдался, попытался вытащить его из машины. Он был грузный и сильный, но неуклюжий. Оттолкнув его, Залман захлопнул дверцу, тогда он обежал автомобиль и забрался с другой стороны. Остальные уже устроились на заднем сиденье, так что Залман сразу же включил фары и рванул с места.
– Псих! – больно пихнув его локтем в бок, прорычал Ругве. – Пусти меня за руль!
Машину чуть не занесло, это было плохо. Залман, не глядя, нанес короткий удар, и Ругве обмяк.
В свете фар мелькали застывшие складки и трещины дороги – все это пыльное, лунно-серое, почти нереальное. Автомобиль трясло.
– Разобьемся же, разобьемся… – вскрикивала позади Руфина.
– Он раньше работал в Трансматериковой! – истово, словно молитву, произнесла Ханелина. – Он нас вывезет…
После этого Руфина замолчала, а ее сын, наоборот, ожил и начал время от времени подавать реплики:
– Ух ты, круто! Классная езда!
Машина мчалась по темной дороге, и это было не страшно: все вокруг неподвижное, каким оно и должно быть. Страшное промелькнуло на последнем отрезке серпантина, около полуразвалившегося кирпичного домика с круглой башенкой вместо второго этажа. Вчера, когда проезжали мимо, возле домика стоял ярко раскрашенный микроавтобус, в каких катаются иноземные туристы, и рядом большая палатка. Все это и сейчас там было. Фары автобуса озаряли копошившуюся группу людей… Нет, не людей, иных существ.
Несколько женщин – грациозно-гибкие, узкобедрые, длинноногие. Казалось, они одеты в облегающие бархатные трико, и на лица натянуты маски из той же ткани. На самом деле это была не одежда, а шерсть, покрывающая их тела. На запястьях сверкали браслеты, серебрились в лунном свете кольчужные безрукавки, к поясам были прицеплены изогнутые мечи, кожаные штаны заправлены в шнурованные сапоги-мокасины.
Они обступили что-то, распростертое на земле, все еще шевелящееся, и, время от времени наклоняясь, отрывали куски когтистыми серыми руками. Глаза горят, рты измазаны кровью. Когда появился автомобиль, они встрепенулись, оскалили клыки. В капот ударил то ли дротик, то ли камень.