Искатель. 1993. Выпуск №6

Уэллс Герберт Джордж

— Быстро! Клещи! Зубило! Молоток!

Месье в смокингах, подающие мне слесарный инструмент в подвале, этот спектакль я никогда не забуду! Никогда!

Я срываю деревянный диск. Направляю луч фонарика внутрь бочки. И моя догадка получает подтверждение. В бочке вместо одного трупа уже два: человек с кобурой и Берюрье.

Я зову всех на помощь. Ударами молотка мы разбиваем верхнюю часть бочки, сводя на нет кропотливую работу бондаря, закрывшего бочку. Я наклоняюсь, хватаю Берю за одну руку, сэр

Долби, оказавшийся рядом со мной, хватает его за другую. Мы вытаскиваем Берю, струящегося виски, из его необычного саркофага.

Мы укладываем его на пол…

По моим щекам текут слезы.

Мой Берю! Мой дорогой, мой храбрый, мой верный Берю мертв, утоплен! Хоть и в виски, но тем не менее утоплен! Значит, кончились твои хохмы и розыгрыши, твои дружеские тумаки и гримасы, твои бессонные ночи и твои бесценные наблюдения. Кончились, да, Берю?

И вдруг сквозь пелену, застилающую глаза, я различаю огромную отфыркивающуюся массу. И пьяный голос начинает горланить под сводами погреба залихватскую песню: «Чешем, чешем, чешем шерсть, чешем шерсть, друзья!».

Да, это Берю. Он распевает свой гимн «Матрасники» с отплевываниями, бульканьем, отрыгиванием, попукиваниями, вздохами и урчанием:

«Ведь мы матрасники, братва! Да, да, матрасники!».

Завернутый в плед и заботливо уложенный на диван в кабинете Мак Шаршиша, Берю клацает зубами.

Его мутит, и он периодически кидает на пол.

Он, должно быть, хватанул не менее двух литров скотча, бедолага!

— Что с тобой случилось? — спрашиваю я.

Его передергивает с ног до головы.

Его налитый кровью остекленевший взгляд упирается в меня:

— А, ты вернулся, комижоп моей сэр, — шутит он. — Поздно… ик… вато. Послушай-ка, что… ик… я тебе скажу. Конечно, нельзя заглянуть в будущее… но… ик… я больше в рот не возьму виски! Ну и… ик… гадость! Ик…

— Давай, мой бледнолицый брат, приди в себя и выкладывай!

Он косится на моих спутников.

— Что эти обезьяны… ик… разглядывают… ик… меня… как… ик…

— Они помогли мне вытащить тебя из бочки. Подумать только, что ты мог умереть в бочке, Берюрье! Невероятно!

Он продолжает икать.

— Дайте мне воды!

Я знаю, что наш век — время бурных перемен. Но все-таки, чтобы Берю просил воды, это что-то сверхъестественное. Ему приносят стакан воды, и, к моему большому облегчению, он смачивает ею шею.

— У меня раскалывается башка, дружище! Эти скоты долбанули меня волшебной палочкой по чану так, что и у быка рога бы отвалились!

— Твои, видно, оказались покрепче! Рассказывай по порядку, как было дело…

Он рычит так, что Мак Шаршиш отлетает к стене.

— Я чокнусь от этого чертова виски, я полностью пропитался им… Ну так вот, пока тебя здесь

не было, я присматривал за нашими клиентами… Что касается этого (он тыкает пальцем в Мак Шаршиша), мне нечего ска… ик… зать! А вот этот (он утонченно кивает на сэра Долби) устроил в замке карусель. Я наблюдал за ним в бинокль. Как он размахивал руками! Он так орал, что я до сих пор удивляюсь, что я его не слышал. Наконец он уехал… Я тоже смотался от Глэдис, чтобы узнать, чем все там кончится.

Он замолкает.

— Брр, эта гадость жжет мне глотку! Отныне буду пить только мюскадяру и божолешку, даю тебе слово!

— Спасибо, я сохраню его в надежном месте. Продолжай…

— Я думаю, — рассуждает Громила, — что совершил оплошность.

— Какую?

— Что вернулся в замок.

— Ты вернулся в замок?

— Да, но без рекламы, как говорится. Я появился потихоньку, а слугам объяснил, что забыл в спальне свои часы. Я попал туда и забрался в маленькую кладовку рядом с комнатой.

— Ты редкий экземпляр воинствующего кретина! Ведь я же тебя просил быть как можно осторожнее.

Жиртрест качает своей благородной башкой, для которой недостает только соуса, чтобы она стала похожа на вареную телячью голову.

— Разница между мной и рыцарем Байардом только в том, что я — без брони, запомни, комиссар моей…

— Хватит, продолжай!

— Я просидел пару часов в темноте. Я хотел, чтобы лакеи подумали, что я уже ушел, смекаешь?

— Еще бы. After?

По сути своей затея Берю была не такой уж глупой, и еще раз я приветствую неукротимое мужество доблестного Берю.

Остальные слушают — по крайней мере сэр Долби и сэр Постоянс Хаггравант, которые окончили Оксфорд и говорят по-французски — с глубоким вниманием. Что касается Мак Шаршиша, то он следит за нами, пытаясь по выражению наших физиономий догадаться о смысле слов, произносимых Берюрье.

— Я сидел в своей норе до самой ночи, — продолжает возрожденный из скотча. Представляете, сколько надо иметь терпения!

— Ты, наверное, заснул там? — догадываюсь я.

Он краснеет.

— Допустим, вздремнул чуток. В этом сундуке сидеть — не фонтан, и вообще я страдаю кастрацией.

Сэр Постоянс Хаггравант озабоченно поворачивается ко мне.

— А нельзя ли в данном случае употребить слово «клаустрация»? — спрашивает он.

— Можно сказать и так.

— Thanks [58] .

— Вы дадите мне говорить, а? — возмущается Толстяк, одобряющий вмешательство в свое речетворчество еще меньше, чем кастрацию.

58

Спасибо (англ.).