Искатель. 1985. Выпуск №1
Шрифт:
— У меня тоже нет прошлого — возразил Лэнк. — Зато есть ты. Я люблю тебя. Мне хорошо с тобой.
Она покачала головой.
— Мне тоже. Но нельзя жить одной любовью. Есть же еще что-то в мире?
Галатея все глубже уходила в себя. Она больше не донимала Лэнка вопросами, видимо, поняв, что не получит ответа. Силилась найти его сама и не могла…
«Что ей сказать? — мучился Лэнк. — Как объяснить? О ее подлинной жизни ничего не известно. Она была безымянной богиней. Я боялся заговорить с нею. Следил украдкой, простаивал под окнами… Посчастливилось воспроизвести ее облик. А остальное? Фантазия
Лэнк хотел исправить ошибку, но оказался никудышным богом: Галатея уже не принадлежала к иллюзорному миру. И тогда он рассказал ей все…
Нет ничего страшнее, чем наблюдать неотвратимое угасание любимого человека, сознавая, что ты бессилен… Все возможное и невозможное сделано. Компьютер работал на пределе, но тщетно… «Ряды не сходятся, задача неразрешима». И теперь эта беспомощная груда микрокристаллов, изощренно формализованный сверхмозг, лишь искушает: «Начнем все заново, создадим другую Галатею!» Другой не будет, она единственная. Пытаться повторить ее — значит предать.
Лэнк впервые с беспощадной ясностью понял, что любит вовсе не гордячку, приводившую его в смятение на Земле, а совершенно иную женщину, лишь по недоразумению принявшую чужой облик. Он создал Галатею? Нет, это она преобразила его, возвысила до своего душевного величия!
«Неужели Мартин был прав, неужели это предопределено? — в леденящей тоске думал Лэнк. — Десять эвристических программ, и приговор авансом: „Убийца“! „Поймите, математическое моделирование позволяет предвидеть будущее…“ И вот будущее стало настоящим. Я — убийца, убийца своего счастья!»
Грохот ракетного двигателя вывел его из оцепенения. Взламывая скорлупу иллюзорного мира, неподалеку в клубах реликтовой пыли, толстым пластом покрывавшей безжизненную планету, опускался космический корабль.
На мгновенье Лэнк испытал радость. Но тотчас накатилась новая волна холода. Поздно!
— Поздравляю, дружище! — крикнул запыхавшийся Мартин. — Я так спешил к вам, что, кажется, поставил новый рекорд скорости. Видите ли, последний тест неожиданно дал великолепный результат. Это было жестокое испытание, не спорю. Но какой же вы молодчина… Теперь все позади, вас реабилитировали полностью. Собирайтесь!
Лэнк пристально посмотрел ему в глаза, и Мартин, вздрогнув, отвел взгляд.
— Я остаюсь здесь, — сказал Лэнк спокойно. — Убийце не место среди людей.
Александр ПЛОНСКИЙ
БРЕМЯ БЕССМЕРТИЯ
— Это тупик, — сказал Ольс. — Битва за долголетие проиграна.
— Вовсе нет, — возразил Клинч. — Успехи геронтологии очевидны. Средняя продолжительность жизни достигла восьмидесяти лет!
— Через полвека будет восемьдесят один, а спустя тысячелетие от силы девяносто.
— Вы так предполагаете?
— Я скучный человек, — бесцветно
— Тогда каким образом…
— Все элементарно: миллиард бит информации и прогноз-компьютер.
— Компьютер не способен предвидеть большой скачок…
— Ох уж мне эти большие скачки! — с неожиданным раздражением перебил Ольс. — Не обманывайте себя. Средняя продолжительность жизни возросла, но не благодаря геронтологии. Просто сведена к минимуму детская смертность. Зато долгожителей, перешагнувших столетний рубеж, сегодня втрое меньше, чем во времена прадедов. Сократилась дисперсия, разброс индивидуальной продолжительности жизни. Торжествует второй закон термодинамики: выравнивание всех и всяческих потенциалов!
— При чем здесь термодинамика? — поморщился Клинч.
— Я подразумеваю всеобщий характер этого закона. Судите сами: девяносто процентов людей доживают до семидесяти пяти. И всего полпроцента переживают восемьдесят пять. Ну, минимум — заслуга здравоохранения и техники безопасности. А чем объяснить максимум?
Клинч в замешательстве развел руками.
— Я как-то не думал об этом. Но ведь медицина победила рак, осилила грипп. Даже склероз и сопутствующие ему сердечно-сосудистые заболевания…
— Однако болезни, совсем неравно считавшиеся сравнительно безобидными, принимают угрожающие формы. Коклюш был болезнью младенцев, а теперь косит стариков… Или та же ветрянка…
— Ну, тут просто результат неосторожности, — возразил Клинч. — В свое время ее завезли на Венеру, а оттуда она вернулась…
— Новой чумой? Но почему-то ветрянка не причиняет вреда молодым и сводит в могилу справивших восьмидесятилетие! Заметьте к тому же, — понизил голос Ольс, — что старческие болезни-мутанты встречаются все чаще. Складывается впечатление, что успехи медицины нарушили равновесие, и вот оно восстанавливается на иной основе!
— Мрачная картина. Но не предлагаете же вы поднять белый флаг и сдаться на милость природе?
Лицо Ольса приняло жесткое выражение.
— Природа навязала людям затяжную позиционную войну. Мы незаметно для себя перешли к глухой обороне, однако при этом каждую мало-мальски удачную вылазку выдаем чуть ли не за решающую победу!
— Каков же выход?
— Нужно пересмотреть стратегию. Довольно растрачивать силы на мелочи. Проблема долголетия бесперспективна, давно пора поставить на ней крест. Сколько бы ни прожил человек, все мало! Чем, собственно, триста лет отличаются от восьмидесяти? То и другое — мизер!
— И что же взамен?
— Бессмертие.
Клинч вскрикнул:
— Вы в своем уме, коллега?
— Кто из нас может быть в этом уверен? — пожал плечами Ольс. — Вас шокирует терминология. Вы воспринимаете бессмертие как математическую категорию, родственную понятию «бесконечность». Но. черт возьми, я подразумевал другое. Как объяснить вам… Вы знаете, что такое клиническая смерть? Тогда представьте по аналогии клиническое бессмертие. Именно о нем речь!
Его узнавали всюду по гордой, но несколько странной посадке головы, по отрешенному взгляду (он словно всматривался во что-то недоступное иным взорам), а скорее всего просто по серебристому обручу на лбу.