Искатель приключений
Шрифт:
– У меня есть соперница.
– Ты любишь?
– Да, люблю и ненавижу…
– Несчастная…
– Я не прошу у вас ни сострадания, ни осуждения… Дайте мне яда!..
– Какой же яд тебе нужен? Тот, который действует медленно или который убивает в одно мгновение?
– Я хочу, чтобы смерть пришла медленно, но без боли, как сон…
– Хорошо, я дам тебе такого яда…
– Когда?
– Когда он будет готов.
– Через сколько времени?
– Через три дня.
– Как это долго!
– Я не могу приготовить скорее;
– Много?
– Десять луидоров.
– Десять луидоров!.. – вскричала Венера.
– Непременно. Снадобья, которые я должна употребить, продаются на вес золота, а одно до того редко, что и за деньги трудно достать его.
– Десять луидоров, – повторила Венера снова. – У меня их нет.
– Однако без этих денег я не смогу ничего сделать.
Венера ударила по столу кулаком:
– О! Какое несчастье быть бедной! – воскликнула она.
Но вдруг улыбка, еще ужаснее улыбки Молох, появилась на ее нежных губах. Она набросила на плечи мантилью с капюшоном и сказала:
– Через час я вернусь, и вы получите деньги. Я займу их.
– У кого?
– У моей приятельницы, Деборы, – отвечала Венера. – У дочери жида Натана! – И она вышла из комнаты.
CXXVIII. Иудин поцелуй
Прошла неделя с тех пор, как Люцифер заняла десять луидоров у Деборы. Поразительно и чудовищно – на золото жертвы Венера купила яд!
Было десять часов вечера.
Серебряная лампа с душистым маслом, стоявшая на столе, посреди комнаты, разливала бледный свет, едва позволявший различать предметы вне его круга, но мало-помалу взор привыкал к этому неясному свету, и формы, сначала смешанные, становились приметными.
Под тяжелыми шелковыми шторами на широкой кровати лежала с распущенной черной и длинной косой женщина ангельской красоты, смертельно бледная. Эта исхудалая красавица была Дебора. Глаза ее были закрыты. Широкие синие полосы обрисовывались под черной бахромой ее бархатных ресниц. Одна рука ее лежала на одеяле, обнаженная до локтя, и, несмотря на свою худобу, сохраняла формы, достойные античной статуи. Сон Деборы был, по-видимому, спокоен. Ее медленное и ровное дыхание тихо приподнимало грудь. Иногда бесцветные губы молодой девушки судорожно подергивались: без сомнения, какое-то мучительное сновидение посещало ее во сне.
В эту минуту в спальной Деборы находились три особы.
Эзехиель Натан, прислонившись к столбу балдахина, то устремлял на лицо дочери пристальный и пламенный взор, то поднимал свои исполненные тоски глаза к небу с отчаянным и умоляющим выражением. Это не был уже тот смешной старичок, комическую наружность которого мы обрисовывали не раз. Это не был и жид-ростовщик с профилем и инстинктами хищной птицы. Горе некоторым образом преобразило его. Это был отец, молящийся и плачущий возле смертного одра возлюбленной дочери.
У изголовья кровати в широком кресле с высокой спинкой сидел жених Деборы,
Наконец, возле амбразуры окна Люцифер держала в одной руке серебряную чашку, а в другой ложечку, которой тихо мешала жидкость, находившуюся в чашке. Венера была почти так же бледна, как и умирающая.
Эта безмолвная сцена длилась несколько секунд. Потом Дебора сделала легкое движение: глаза ее раскрылись, голова приподнялась, неопределенный звук вырвался из губ. Руки Рауля тотчас опустились и открыли его лицо, увлажненное слезами. Натан бросился к дочери. Одна Венера осталась в том же положении, едва повернув голову к кровати.
– Батюшка… – пролепетала Дебора слабым голосом.
– Я здесь, милое дитя, – отвечал Натан. – Я здесь.
– А… Рауль?.. – спросила молодая девушка.
– Здесь, – отвечал Натан вместо Рауля, которому волнение не позволяло говорить.
– Вы оба здесь… – продолжала молодая девушка, – оба возле меня… Тем лучше…
Потом голова ее, на минуту приподнявшаяся, упала на изголовье. Пришла очередь Натана спросить:
– Как ты себя чувствуешь, милое дитя?
– Лучше.
– Правда?
– Да.
– Ты не страдаешь?
– Нет… Я не чувствую никакой боли, так что сочла бы себя выздоровевшей, если бы не слабость, которая все увеличивается и не позволяет мне двигаться и даже говорить…
Болезненный стон вырвался из сжатых губ Натана. Рауль опять опустил голову на руки. Тот и другой были сильно испуганы словами девушки. Они предпочли бы видеть, как она жалуется и борется с болезнью всеми силами молодости и крепкого организма, чем слышать, как она говорит о своей слабости.
Наступило молчание. Минуты две или три можно было думать, что Дебора заснула. Но вдруг она сказала так тихо, что только слух отца или любовника мог услышать:
– Мне хочется пить…
Рауль тотчас встал с кресла, но Венера уже предупредила его движение я подошла к постели с серебряной чашкой в руке. Не говоря ни слова, она осторожно приподняла больную и поднесла чашку к ее губам. Дебора медленно выпила.
– Благодарю, милая Венера, – сказала она потом более твердым голосом, – этот настой очень хорош… Каждый раз, как я его выпью, мне кажется, что силы возвращаются ко мне.
Венера ничего не ответила. Она только взяла руку девушки, поднесла ее к губам и поцеловала несколько раз.
Иуда! Иуда! Где был ты в этот миг?
В дверь тихо постучали.
– Это, верно, Мозэ, – прошептал Натан.
И он отворил дверь, в которую вошел старик высокого роста, странной наружности. Черный бархатный кафтан, очень узкий, обрисовывал удивительную худобу его тела. Длинные пряди серебристых волос выбивались из-под черной шапочки и смешивались с густыми волнами седой бороды, падавшей на грудь. Он опирался на длинную и толстую трость с набалдашником из слоновой кости.