Искатель, 2008 № 06

Юдин Сергей Александрович

В роду Тарбеевых Ногино оставалось вплоть до тысяча шестьсот девяносто девятого года, когда было отдано в качестве приданого за девицей Иулией, дочерью одного из потомков татарина Мердулата, некоему Прокопию Павлову из детей боярских, то бишь дворянину. С той поры оно упоминается только в связи с этой фамилией.

Судя по тому, что в «Ревизских сказках» Ногино с сего момента именуется уже не деревней, но сельцом, здесь был устроен господский дом. Однако крестьян в сельце было не много, большей частью тут жили одни дворовые. Да и само имение большого дохода, видимо, не приносило, ибо пахотных земель к нему было приписано маловато, в основном — сенокосные угодья.

Вместе с тем, известно, что в тысяча семьсот шестьдесят втором году помещиком Тимофеем

Павловым при усадьбе разбивается небольшой парк с липовой аллеей и беседками, с изрядным прудом, который каждый из последующих владельцев считал своим долгом углубить и расширить, а также и сад, в коем произрастали яблони, вишни и груши для господского обиходу.

О происхождении самих Павловых мне удалось узнать не слишком много: известно только, что они были дворянами Тверской, Костромской и Московской губерний, не из знатнейших, конечно, но и не из захудалых, не из однодворцев. В «Бархатной книге», естественно, не значились, но в губернских родословных книгах писаны были в так называемой «шестой части», в числе старинного дворянства, «местного», так сказать, значения. Никто из них, судя по всему, до больших чинов спокон века не дослуживался, на знатных не был женат и не имел богатых поместий. При этом, однако, после тысяча восемьсот шестьдесят первого года Павловы твои, в отличие от многих соседей, не разорились и имения не закладывали, то есть вполне по пословице: жили — не тужили, что имели — берегли. Вот так вот...

Что касается до интересующих тебя Прохоровых, то в Исповедной росписи за тысяча семьсот тринадцатый год указано, что в Ногино водворен дворовый человек Федька по прозвищу «Кособрюх» с сыновьями Викушкой двух лет, Савкой — четырех и Прошкой девяти годов, да двумя дочерьми. Об упомянутом Прошке известно, что он сызмальства служил при молодом барине Тимофее Андрияновиче, прошел с ним и всю воинскую службу в качестве денщика, вернулся с оным же в поместье в тысяча семьсот шестьдесят втором году, наплодил детей... Ну, одним словом, он-то и явился прародителем всех тех Прохоровых, что с тех пор неизменно входили в число ближайшей барской дворни.

Вот почти и все сведения, которые мне удалось выудить из документов. Но, опять-таки, счастлив твой бог, — один из Павловых, некий надворный советник Филагрий Иванович оставил прелюбопытные записки, которые сохранились и, впоследствии, в 1908 году даже были опубликованы в издательстве С. П. Хитрово. Вот из этих самых записок я и почерпнул некоторые дополнительные факты, которые также готов предоставить в твое распоряжение.

В частности, Филагрий Иванович Павлов упоминает одно занятное семейное предание. Думаю, что, как литератора, оно-тебя непременно заинтересует. Однако дай мне пару минут отдохнуть, а то у меня во рту пересохло, — прервал себя рассказчик. — Нет, пива мне не надо. Водички налейте холодненькой.

Глава 14

Проклятый барин

«— И эта гистория действительно достоверная? — спросил Савва Трофимович.

— Не подверженная ни малейшему сомнению, — отвечал путешественник, — я слышал ее от самого генерала, который только что оправился от белой горячки». В. Н. Олин

Промочив горло, Костромиров продолжил:

— Достойный Филагрий Иванович пишет о некоем наследственном проклятии, якобы тяготеющем над их родом. Будто бы из-за этого самого проклятья в каждом втором поколении Павловых старший наследник непременно лишался разума и заканчивал свои дни в желтом доме. Виновником сего несчастия наш мемуарист считал одного из своих предков, навлекшего беду на последующее потомство собственным безбожием и жестокосердием. Вкратце его рассказ сводится к следующему.

С тысяча семьсот семьдесят третьего по тысяча восемьсот девятнадцатый годы, то есть без малого полвека, владетелем сих мест и безраздельным властелином здешних

крестьян являлся ногинский помещик Лев Аркадьевич Павлов, отставной секунд-майор. По воспоминаниям его правнука, это был человек нрава крутого, сурового, даже злобного, не привыкший отказывать себе ни в каких прихотях, а, кроме того, отличавшийся изрядным сластолюбием. Во всяком случае, при живой супруге он ухитрялся содержать до десятка конкубин, которым был отведен целый флигель его барского дома в Ногино. Конечно, гарем его состоял по большей части из дворовых девок, но около тысяча восьмисотого года очередной жертвой его страсти стала дочь здешнего священника — именем Лизавета (фамилию ее Филагрий Иванович не упоминает), которую старый сатир, вопреки воле родителей, силком умыкнул из дому и почтил званием своей любовницы.

И хотя Льву Аркадьевичу стукнуло к тому времени шестьдесят годков, он умудрился обрюхатить несчастную девицу, и в положенный срок та родила ему двойню — мальчика и девочку.

К сожалению, как их звали, Филагрию Павлову было неизвестно. Во всяком случае, в его записках сведений о том нет, но, забегая вперед, скажу, что порывшись в документах, я обнаружил метрическую запись о том, что в ноябре тысяча восемьсот первого года в сельце Ногино некая вдова Лизавета Храмова произвела на свет сына Савву и дочь Анфису, записанных под фамилией Богдановых.

Тут, друзья мои, мне придется сделать небольшое морфолого-семантическое отступление, — сообщил Костромиров, поднимаясь из-за стола и с наслаждением потягиваясь. — Но прежде я, с вашего позволения, ненадолго отлучусь, ибо мне необходимо проветриться или, как сказано в китайской «Книге перемен», восстановить равновесие и целостность мироздания, вернув животворящей природе то, что ты у нее на время позаимствовал.

Возвратясь через две минуты, Игоревич с удовлетворением констатировал, что теперь «цюань шэн» восстановлено и, попросив Татьяну приготовить ему зеленого чаю, продолжил:

— Итак, я хотел пояснить, как я пришел к выводу о том, что в упомянутых мной документах и в записках Филагрия Ивановича речь идет об одних и тех же людях — поповской дочери Лизавете и ее детях от старика Павлова.

Это довольно просто. Во-первых, тот факт, что Лизавета — дочь священника, со всей очевидностью явствует из ее фамилии — Храмова. Дело в том, что православное духовенство в России было единственным сословием, систематически вводившим в употребление искусственные фамилии. У всех прочих сословий и социальных групп фамилии сформировались в результате естественного исторического процесса, в котором, по большей части, личные крестильные имена или отчества индивидуумов постепенно трансформировались в наследственные прозвища. Ну, или в более редких случаях фамилии возникали от профессий (например, «Скорняков») и географических названий, как у тебя, Резанин. Последнее, кстати, более всего характерно для старинного дворянства. Бывали, конечно, и исключения. Например, в тысяча семьсот двадцать пятом году бывшему кучеру государя императора Петра Алексеевича — Андреяну было пожаловано дворянство, и в этой связи присвоена фамилия Вожжинский (как вы понимаете, от слова «вожжи»).

Что же касается духовенства, то в восемнадцатом — девятнадцатом веках во всех духовных училищах России широко применялась практика присвоения ученикам выдуманных фамилий, зачастую как-то связанных с религией и церковью (всякие там Победоносцевы, Магдалинские, Крестовоздвиженские, Минеевы, Гумилевы и прочие), но бывало, что и образованных совершенно произвольно. Это, прежде всего, относилось к ученикам, происходившим из семей, социальное положение которых не давало право на наследственную фамилию (а таких в бурсе было большинство). Причем, данные раз фамилии запросто менялись по одному лишь произволу руководства духовного училища, семинарии или высшей духовной академии, что нередко приводило к курьезам. Так, известен случай, когда в Тамбовской семинарии семинарист Ландышев в одночасье превратился в Крапивина, дурно ответив урок. Но, это к слову.