Искатель, 2004 № 09
Шрифт:
С возвращением этих людей возвращалось и время прежних счетов. Старая воровская каста, консолидируясь, поднимала голову. А значит, за ее расположение на всякий случай стоило побороться. И Пахан, игравший сегодня роль гостеприимного хозяина, стремился не ударить лицом в грязь.
Павлу очень не хотелось в этой ситуации оставаться в зале. И он с удовольствием отсиделся бы где-нибудь в подсобке… Но… известные обстоятельства требовали не упускать Крыша из виду…
Отзвучали тосты, пространные и витиеватые, как это всегда бывает в подобных случаях. Музыканты «по просьбам
Потом к столу позвали Павла. Видно было, что гости уже позволили себе пригубить водочки, может, еще кое с чем вприкуску. Рожи у бандюков были красные, но, слава богу, не злые.
— Ну шо, Павло, — через стол заговорил Пахан. — Не надумал еще продать мне Крыша? Двадцать пять штук зелени даю — вот тебе мое последнее слово…
Гости, не знавшие всей подоплеки вопроса, по тону, которым это было сказано, почувствовали некую интригу. Градус напряжения за столом сразу поднялся на несколько пунктов. Ну, была не была!
— Пятьдесят, — выпалил Павел. — Пятьдесят тысяч, и Крыш твой.
На несколько секунд воцарилось молчание. «Ты че, сдурел, фраер?» — тонким голосом выкрикнул за его спиной кто-то из шестерок.
— Малой, принеси, — мрачно буркнул Пахан, не глядя на Павла, и это был дурной знак.
Малой побежал куда-то — краем глаза Павел видел, что не на улицу, а в подсобки, принес. Гости тем временем приняли еще по маленькой.
— Сегодня тебе крупно повезло, очень выгодная сделка, — со значением произнес Пахан, передавая стопку из перетянутых резинками пачек, которые в определенных кругах уважительно называли «двойными котлетами». И по его тону Павел лишний раз убедился, что расчеты меж ними вовсе не закончены.
Он уже знал, что последует дальше. Завтра (хотя почему «завтра» — сегодня, пока деньги на виду) к нему подвалит какая-нибудь паханская дешевка: так, мол, и так… Гриша надысь выпил лишнего… Ну ты понимаешь… Одна косуля, уговорил, твоя, а остальное ты уж, голуба, того, верни… Тебе же спокойнее будет…
В общем, времени у него оставалось не так много.
Авторитетные гости разъехались еще засветло и «луганские» органично продолжили застолье уже в своей узкой компании.
Пост разом закончился, и официанты прытко понесли на стол много водки, а к ней — рыбку красную и белую, балычок, икорку и, как водится, тазик оливье. Как ребята исконно деревенские, налегали урки и на зелень — петрушечку с укропом, лучок… Но главным блюдом стола все же оставалась куча другой зелени — той, с которой вся эта свора буквально не сводила глаз.
Пахан, конечно, помнил, что Павлу пить было никак нельзя, но со злым упрямством настаивал, что надо обязательно обмыть сделку. И тому пришлось-таки осушить пару стопарей.
Павел знал, сколь недвусмысленно по этому поводу будет протестовать назавтра каждая клеточка его бедного тела. Но понадеялся, что если оно раз в пять лет — а вдруг да и пронесет.
Когда музыканты ушли на очередной перерыв, он понял, что настает
— Как же у нас Карпуша забавно щелбаны бьет! — не очень трезвым голосом объявил Павел соседям по столу. И, заметив, что Пахан прислушивается, добавил, пьяно икнув: — Вот даже такой крепкий мужчина, как ты, Григорий, даже такой не сможет удержаться… моргнет. Я — так точно не выдержу.
Это он, конечно, скромничал: после Карпушиных пальчиков у «крепких мужчин» месяц не сходил фингал в пол-лица, но Григорий ведь мог этого наверняка и не знать.
Все локальные междусобойчики за столом постепенно затихли. Пахан, налившись кровью, уставился на запотевший графин, стоявший напротив. Павел почувствовал, что ступил на лезвие бритвы. Но, как пишут в бульварных романах, отступать было уже поздно.
Для пущей убедительности он снова икнул (или это так выходило само собой?).
— Ставлю весь полтинник, — нетвердым движением тыльной стороны ладони Павел подвинул «котлеты» в сторону своего визави, — что не удержишься, моргнешь.
Пахан молчал, будто что-то прикидывая. Павел подумал, что для него, как никогда в жизни, вполне реально сейчас схлопотать вот этим графином по темечку. Но, видно, помогло спиртное.
— А давай! — неожиданно согласился Пахан.
— Гриш, да ты чего, не надо, — вразнобой загундеди вокруг.
— Цыть! — огрызнулся тот. — Тащите Карпуху!
Макак не подкачал. Его палец влепил в паханский лоб, как бейсбольная бита. Но тот действительно даже не моргнул, стервец. Правда, физиономия его быстро стала приобретать оттенок спелой малины.
Герою посоветовали приложить холод, кто-то даже протянул через стол ведерко со льдом, но тот только отмахнулся.
— А щас мой… — он сделал ударение на последнем слове, — мой любимый попугай Крыш исполнит «Лебедеву Таню» на «бис»!
Открыли клетку с попугаем. Из подсобки вывели уже совсем сонного, едва ковыляющего Карпушу, вдели его в трусы, напялили зеленый парик «а-ля Таня в Барселоне»…
Павел старался не глядеть в ту сторону, но Пахан такого неуважения допустить не мог:
— Что не смотришь на моего попугая? Смотри!
Покрышкин взлетел над залом явно тяжелее обычного, но публика, судя по шумным проявлениям нетрезвого восторга, ничего не заметила. И уже на обратном пути, завершая перелет, ас вдруг покачнулся в воздухе и вяло спикировал на один из столов.
Павел сорвался с места и бросился туда. Крыш лежал лапками кверху, коготки судорожно подрагивали. Он едва дышал. Компания девиц за столиком вытаращилась на происходящее с неподдельным ужасом.
— Крышик, что с тобой? — у Павла сдавило горло. — Пропустите, ему нужен свежий воздух!
— Он умирает, надо срочно к врачу, — веско произнес в толпе чей-то знакомый голос. Прибежал Савелий с коробкой, устланной тряпьем. В нее бережно перенесли попугая.
Люди Пахана, надо отдать им должное, не растерялись, два переполненных джипа — Павлу едва хватило места в одном из них — резво понеслись в сторону центра. По дороге названивали по ближайшим ветлечебницам.
В одной из них попугая тут же осмотрели.