Искатель, 1998 №5
Шрифт:
Натаниэль поднялся, взглянул на часы и присвистнул. Восемь, проспал все на свете… Через мгновение он вспомнил, что с сегодняшнего дня в отпуске, и значит, никуда не опоздал и никуда не торопится. И не будет торопиться, по крайней мере — в течение ближайших десяти дней.
Он надел джинсы, валявшиеся у кровати, пригладил взъерошенные со сна волосы, подошел к окну. Слава Богу, уже осень. Сразу после праздника Суккот в этом году зарядили дожди, и летняя жара быстро сдала свои позиции. Из окна тянуло свежим ветерком. Натаниэль с удовольствием подставил лицо ласковым прохладным струям воздуха.
Внизу возле подъезда стоял рыжий торговец. Один ковер был переброшен через плечо, второй он держал в руке. Розовски узнал торговца, его звали Салех, он жил в Газе, появляясь
Он нащупал в кармане сигареты, вытащил одну, закурил. Пять лет назад, когда Розовски еще служил в полиции, он здорово нагнал страху на беднягу Салеха: тот как раз торговался с покупательницей прямо у подъезда, когда на служебном автомобиле подкатил Натаниэль. Увидев бело-синий «Форд-транзит» с красными номерами, Салех превратился в каменный столб. Сходство со старым столбом дополнял цвет лица, становившийся, по мере приближения Натаниэля, еще носившего в те времена голубую форменную рубашку, все более зеленым — точно покрываясь мхом.
На его счастье, покупательницей оказалась мать Натаниэля, Сарра Розовски, которая обратилась к сыну только с одним вопросом:
— Ты обедал? — и, услышав: «Да», утратила к нему всякий интерес.
Салех с перепугу забыл о необходимости торговаться — дело чести всякого торговца на Востоке — и, уступив грозной покупательнице так, что, по-видимому, денег едва хватило на автобус домой, испарился.
— Что это с ним сегодня? — озадаченно спросила Сарра, поднимаясь в квартиру с пестрым толстым ковром в руках. — Такой ковер — за каких-нибудь пятьдесят шекелей!
— Испугался, — коротко объяснил Натаниэль. — Может, без пропуска приехал из Газы.
Сарра непонимающе посмотрела на сына. Тот еще не успел переодеться, и мать наконец поняла.
— Тебя испугался, а я-то…
Убедившись, что ничего плохого с ним здесь не сделают, Салех продолжал приходить, был неизменно почтителен с Саррой и почти подобострастен с Натаниэлем. С Саррой он разговаривал на идиш, который освоил, работая на стройке вместе с репатриантами из Румынии. Он ухитрялся проникать в Тель-Авив даже после очередного безумства террористов из ХАМАСа, когда власти вводили для палестинских территорий закрытый режим…
Поддавшись произвольному течению воспоминаний, Натаниэль не заметил, как из подъезда вышла его собственная мать и направилась к Салеху. Он тихо охнул: куда еще ковры?
Но было поздно. Темно-вишневый ковер с плеча торговца перекочевал в руки Сарры Розовски, а две сиреневых пятидесятишекелевых купюры, украшенных портретами гордости израильской литературы, Нобелевского лауреата Шмуэля-Йосефа Агнона, — в руки Салеха из Газы.
Во время ежегодных отпусков, ставших за последние четыре года короткими, почти символическими, мировоззрение Натаниэля Розовски с катастрофической скоростью приобретало ярко выраженную антисионистскую окраску. Ему хотелось, чтобы в течение шести-семи дней, пока он будет предаваться безделью, число желающих репатриироваться в Израиль из России и стран СНГ упало бы до нуля, чтобы Сохнут на какое-то время оказался без средств, чтобы Министерство абсорбции объявило забастовку или, на худой конец, аэропорт «Бен-Гурион» закрылся бы на профилактический ремонт. Причем год от года это желание становилось все крепче и, как большинство заветных желаний, абсолютно нереальным. Поэтому, в дополнение к подобным мыслям, Натаниэлю оставалось лишь ругать самого себя за поспешное решение уйти из полиции в частный сыск или молить Бога о том, чтобы в течение недели у репатриантов не происходило ничего, связанного с его работой.
Увы, все происходило с точностью до наоборот. Стоило ему принять решение о законном отпуске, как начиналась череда непредвиденных (на самом-то деле вполне предсказуемых
Никакого выхода из заколдованного круга, им же самим созданного, Натаниэль Розовски не видел. Потому что вот уже четыре года частное сыскное агентство «Натаниэль» оставалось практически единственным в Гуш-Дане детективным агентством, специализировавшимся исключительно на делах новых граждан, прибывших из постсоветского пространства. Оно (не пространство, агентство, разумеется) постепенно становилось некоей репатриантской легендой, сведения о нем и номер телефона передавались из рук в руки — на манер переходящего красного знамени в полузабытом советском прошлом.
Клиенты приходили в контору, клиенты находили Натаниэля дома, клиенты ухитрялись узнавать место его отдыха, словом — отпуск летел в тартарары. Натаниэль не мог без зубовного скрежета читать имя основоположника политического сионизма Теодора Герцля. Скрежетать приходилось часто — в каждом населенном пункте страны непременно была улица, названная этим гордым именем.
Угадывалась во внезапном колебании сезонной численности репатриантов некая мистика. Розовски давно прекратил попытки объяснить загадочную закономерность. Хотя иногда в конце сумасшедшего рабочего дня ему приходила в голову туманная мысль: что случилось бы с полумиллионом репатриантов, если бы четыре года назад, испытав своеобразный культурный шок и внезапную эйфорию от резкого возрастания численности русской общины, он тем бы и успокоился? Что случилось бы с ними, если бы он, инспектор Розовски, не стал увольняться из полиции ради открытия частного агентства, специализирующегося на «русских делах»?
Впрочем, все это оставалось вопросами сослагательного наклонения. Действительность же, увы, была такова: уйдя в отпуск, он с невольной тревогой прислушивался к звонкам — ив дверь, и по телефону, так что появлялся на работе после этого якобы отдыха окончательно издерганным и разбитым.
— Мама, — сказал Розовски, скрывая досаду за беспечной улыбкой, — а этот ковер мы постелим, наверное, в туалете, да?
Мать, только что гордо вошедшая с темно-вишневым свертком в квартиру, непонимающе уставилась на него.